Лица:
Сазоненко Иван Алексеевич, инженер-механик на пенсии;
Альберт, (РМДС) робот модифицированный, домашнего служения.
Условно мебелированная комната. В кресле качалке – хозяин с газетой в домашнем стёганном халате.
Сазоненко (Покачиваясь в кресле качалке с газетой.): Где у меня полуденный кофий?! (Смотрит на наручные часы и жестом руки показывает своё полное неудовлетворение.) Ты это опять там, что-то жуёшь из холодильника на кухне, негодник?!.. Молчит. Кажется, крадётся уже. А я слышу его шаги. Слышу. (Потрясает указательным пальцем.) Слух у меня совиный с детства. Я мышь в подвале мог слышать, как она там копошится. А что! Ухо приложишь, было, к полу и слушаешь. Интересно. Маман войдёт, за ухо возьмёт, оттаскает, чтобы по полу не ползал и ухо немедленно вспухнет. А вспухшим ухом слушать мышь не интересно. Что-то он не торопится. Пойду потороплю. (Приподнимается в кресле.) Впрочем, нет, подожду. Кофей напиток нежный, суеты не терпит. Взял год назад себе помощника я в дом, по паспорту – Альберт! Но я Альбертом его не называю. Мне нравится имя Роланд. Но какой он Роланд! Никакой. Н-да, поддался, я так сказать, товарищескому уговору: у всех есть помощник, знать, и у меня должен быть. А по итогу, что?.. Что по итогу-то?.. А то по итогу: шиш у меня с маслом! Теперь у меня один сплошной убыток и нервы, какие я лечу, (Потирает колючую скулу.) а вылечить никак не могу!.. Какое-то ходячее приключение, а не преданный слуга. Хоть, бери и в школу дворецких его определяй. Будь она не ладна. Там у них, тут – «мерси», а там – «боку».
Альберт (Входит, не торопясь из-за кулисы с подносом, неся кофейный прибор.): Старорежимно выражаетесь, Иван Алексеевич. Ретроградно. Не современно. Когда вы только оставите ваши нафталинные манеры?!.. Я всё к ним привыкнуть не могу.
Сазоненко: Откуда тебе знать, мармеладная твоя душа, старорежимно я выражаюсь, али нет?!..
Альберт (Ставит поднос с кофейным прибором на журнальный столик.): Известно откуда, из облака.
Сазоненко: То-то и оно, что из «облака». Потому как, голова у тебя самого пустая! Когда и с чем, ты появился на свет, а когда я и у кого?!.. (Выразительно жестикулирует.) Разницу меж нами в возрасте, чувствуешь?.. Пропасть, а не разница! Онтология в чистом виде!
Альберт: Затрудняюсь ответить вам сразу, для этого мне надо пролистать свои архивные записи.
Сазоненко: Так ты меня это что, охламон, записываешь?.. Погоди наливать, успеется. (Ладонью останавливает слугу.)
Альберт выпрямляет спину.
Альберт: Чтобы специально – я не записываю, а запоминаю для сервиса ваши привычки. Если ж и ведётся какая запись, (Делает вращательное движение пальцем руки.) то она совершается помимо меня.
Сазоненко: И много ли у меня по твоему наблюдению привычек, скажем так: странных?.. Альберт: Предостаточно.
Сазоненко: Ты и такое слово знаешь?.. (Приподнимаясь в кресле.) Альберт: Я знаю все слова, какие существуют.
Сазоненко: Чума тебя возьми, знатока такого со всей твоей учёностью! (Опадает в кресле.) Он знает все слова. Подумать только! Я их не знаю! Я! Я! (Показывает пальцем себе в грудь.) Именно тот человек, какой имеет вот такую пачку красных дипломов. (Жестом показывает по смыслу другое, оттопыривая мизинец и большой палец.) Грамот!.. Действительно, а сколько у меня похвальных грамот?!..
Альберт: Много. У вас действительно много именных грамот. Некоторые уже и совсем было истлели от винных пятен, и я их того… (Жестом руки чертит в воздухе литеру «х».) Сазоненко: Что «того»?
Альберт: …выбросил.
Сазоненко: Что-о?!
Альберт: Виноват, оговорился, переложил в другое место, смахнув пыль и подсушив на солнце.
Сазоненко: Так бы и сказал изначально. А то выбросил он! Кстати, птички там на них не посидели?..
Альберт: Подобного не заметил.
Сазоненко: Я, вот, возьмусь как-то намедни и наведу в бумагах должную ревизию, проведу полный аудит! И тогда мы посмотрим, что ты там выбросил, а что оставил, думая, что я этого не замечу. А я замечу. Я дознаюсь, вспомню, что было, а что нет. И что появилось лишнее, подчищенное. Бывает такое, что разобьёт прислуга статуэтку этакую, склеит её хорошим клеем и поставит на место, как будто, так и было. Подлость?.. Вестимо, что подлость. Самый подлый поступок присущий зависимому существу.
Альберт: Зачем это вам?
Сазоненко: Что значит: «Зачем это»?
Альберт: Аудит.
Сазоненко: Для должного порядка. Без порядка – кропоткинская анархия будет. А там и до большой беды в государстве не далеко.
Альберт: Не стоит вам так беспокоиться.
Сазоненко: Не стоит? (Поворачивает голову к слуге.) Альберт: Не стоит.
Сазоненко: Хорошо. Поверю как есть. Утешил. (Начинает слегка раскачиваться всем туловищем.) И вот слова которых ты знаешь и имеешь к ним доступ. Альберт: Я их все знаю.
Сазоненко: Не хвастай! Чего не люблю и не приветствую, так это хвастовства. При мне хвост распушать не надо. У нас как: фанфарон на фанфароне сидит и фанфароном погоняет. (Задумывается, глядя в пол.) А он их просто так знает. (Щёлкает пальцами.) М-да. Для чего я жизнь свою молодую положил на учение? (Начинает разгибать пальцы, зажатые в кулак.) Не досыпал! Не доедал! Женился поздно и на чёрт знает ком, один раз! Развёлся. Так нет же, нет, мало мне было, идиотине, битой посуды; вскорости, я женился повторно и на такой!.. М-м-м… (Тянет шею из стороны в сторону.) Альберт: Профурсетке. Извините.
Сазоненко: Как у тебя всё просто: «Извините». Сплошная любезность и приторное подобострастие. А копни-ка чуток в стороне и поглубже… Ну глубже, в этом, как его, в медицинском смысле, и что на поверку окажется?.. Не знаешь?..
Альберт качает головой.
Корысть и коварство в тебе отыщется. И никакая твоя учёность не поможет! Впрочем, тебя это совсем не коснётся: вытащили из тебя батарею, как из нас сердце, и жизнь закончилась. Ум потухнет, сократится в точку.
Альберт: Ничего подобного. По своему складу характера и убеждению, я предпочитаю простоту во всём. За ней будущее.
Сазоненко: Простоту?.. Это что же, ты называешь простым действием, алгоритмический процесс функционирования памяти?.. Альберт: На сколько мне известно, процесс запоминания и считывания, сам по себе, оказывается достаточно примитивен, если разложить его на составляющие элементы.
Сазоненко: Я давно живу и, может быть, чего-то не знаю?.. На что тебе слова знать в таком невообразимом количестве, а?!.. Когда я, инженер-механик с громадным стажем работы, знаю и применяю в обиходе, всего тысяч пять слов!.. (Подаётся к слуге.) Пусть шестьсемь с четвертью, но не больше. Специально не брался подсчитывать. К чему мне эта бухгалтерия! Но пустозвонства и празднословия, никогда я не любил и не полюблю. Воду лить большого ума не надобно, знай себе, ля-ля-ля языком с утра до ночи и барыш подсчитывай.
Альберт: Ответа на этот вопрос я не имею.
Сазоненко: И не надо тебе знать этого ответа, голубчик.
(Отмахивается рукой.) Не надо. (Откидывается в кресле.) Просуществуешь и так. А со словами это того, признаю, это слишком получилось. Со свойственным мне перехлёстом. Ну да ладно. Равного-то всё равно нет. Ты не стой, а лучше наливай кофею, пока он у тебя совсем не остыл!
(Альберт склоняется и берёт в руки кофейник.)
Альберт: Вам со сливками?..
Сазоненко: Будь любезен, добавь не жалея погуще. А постой-ка! (Ладонью останавливает слугу.) С самим кофе успеется.
(Альберт замирает.)
Это что же получается, ты у меня живёшь на всём готовом, ешь, пьёшь; впрочем, «ешь» и «пьёшь» – это, конечно, допустим, в твоём случае, всё будет условно. А что не условно, так это то, что я трачусь на твоё платье, чтобы ты содержал его в чистоте, откладываю твоё месячное жалованье на специальный банковский счёт, как какому-то слуге, взятому по найму. Впрочем, ты и есть тот слуга, что мне нужен. С тебя даже налоги берут. Можешь гордиться своим таким очеловеченьем и сопряжённым с ним обязанностями. Я их имею и соблюдаю. Кто бы мог подумать, а теперь и на ваше племя дань и длань наложены. Хотите вы того, или не хотите, а бремя налогов несёте равное с нами. Вы же как бы разумными считаетесь. Не так ли?..
Альберт: Так и есть, и вы на меня столько-то тратитесь и, в тоже время, у меня охотно берёте взаймы, а долг вовремя не возвращаете. (Без команды наливает кофе и добавляет сливок.) От вас обратно, за год безупречной службы, я не получил ещё и сантима.
Сазоненко: Положим, я тебе никакие сантимы не переводил и в займы их у тебя никогда не брал! Тоже мне, фантазёр-валютчик выискался! Придумал ещё какие-то сантимы для красного словца. Откуда тебе такое и в голову смогло прийти?!.. Додумался же как-то, ирод, сообразил, чем припугнуть!
Альберт: Из «облака». Оттуда взял. Подгрузил. Линк1 в доме подключен хороший, устойчивый. Можно пользоваться.
Сазоненко: Чего другого от тебя и ожидать не следует. Ты книжки ни разу не открыл! Букваря не читал! Прописи не марал чернилами! Как это делал я в своё время. Существуешь на всём готовым, труда не затратив. А без книги и чистописания, какая может быть учёность?.. Тьфу это, а не учёность! Фикция! Но деньги считать мои и свои, ты всё ж таки мастак. Уж этому ты выучился в первую очередь. Странный талант для твоей серийной породы, однобокий какой-то.
Альберт: Вам нужны были рубли, рублями у меня вы и брали сколько желали на утоление жажды, а отдавать и сейчас не торопитесь, когда трезвы. И сумма их накопилась за год значительная, вполне сравнимая с моим полуторамесячным жалованьем.
Сазоненко (Берёт чашку кофе и, морщась, отпивает.): Ты, голубчик, как я посмотрю, научился прехорошо мне дерзить, с умом заёмным стараешься, похохатываешь про себя. Понимаешь о чём я вообще говорю?.. Альберт: Понимаю.
Сазоненко: Ни черта ты, дорогуша, не понимаешь в денежных операциях! Мы же о них говорим с тобой, а не о прекрасных женщинах?
1 Термин «линк» (от англ. link – «соединять», «связывать») в интернет-сленге означает ссылку (гиперссылку). (Прим. авт.)
Альберт: Что не о женщинах у нас разговор, это совершенно точно! И в этом доме они не бывают.
Сазоненко: В твоём случае, определённо иметь их ввиду нет необходимости по естественным причинам. Если я волен иметь суждение по определённому финансовому вопросу, то у тебя (Показывает пальцем на слугу.) такого суждения быть никак не может! Аналогий для твоих выводов нет! По самому определению не может, по категории! А это штука трудная, категория эта. В твоей голове и близко ничего подобного не заведётся. Чего другого отыскать ещё можно благодаря твоему «облаку», оно тебя выручает. А категория… Это будет уже другое. Она порождает многое и, суждение, в первую очередь, эту основу основ. Вот отними у тебя твоё пресловутое «облако» … (Говорит в сторону.) Придумают тоже чепуху какую-то несусветную, дуря нашего брата, – «облачное хранение»! (Поворачивается к слуге.) И что тогда у тебя в башке останется кроме одной беспросветной «торричеллиевой пустоты» ?.. Молчишь?!.. То-то! Потому и молчишь, что я по всем статьям прав, а не ты. Нет у тебя личного суждения против моего. Нет и всё тут! Глазёнками на меня не сверкай. Математика есть, и сколько угодно её, а самого лирического суждения нет. Кто ты тогда есть с таким скудным багажом, а?.. Разве не калькулятор с ручками и ножками?..
Альберт: Мне оно не требуется, отдельное от протоколов суждение. Ими оно не предусмотрено.
Сазоненко: Ещё бы оно тебе требовалось. Ты даже и не обезьяна, не животное. И не дерево. У тебя нет своего развитого видения мира, какое не заложить программно. Больше того, у тебя и воли никакой нет. Думал ли ты о чём подобном?.. Уверен, что не думал. А у меня она есть! И столько её есть, сколько душе моей угодно. Возразить тебе на это нечего. Можешь не напрягаться. У тебя, даже души тряпичной нет. Я знаю. Имею представление кое о чём.
(Альберт молча берёт чашку с недопитым кофе у хозяина из рук и добавляет туда сахар.)
Ты сам по себе такое существо, какое и существом-то в обычном понимании назвать толком нельзя. Некое порождение технического прогресса. Отпрыск. Гомункулус нового типа. Обидного ничего в моих словах нет. Это есть факт. А факты, будем честны, тебя питают.
(Альберт возвращает чашку с кофе хозяину.)
Альберт: Мой действующий сертификат и статус, не позволяют опровергать ваше сугубо личное мнение, какое я не обязан разделять полностью, как и частично, если оно не совпадает с моими внутренними протоколами. А фиксировать для архивной записи могу в полной мере.
Сазоненко: Ишь, как ты озаботился: «Сугубо личное мнение». Он и не должен позволять ничего такого твой статус! Ваше силиконовое племя, как раз, и создано нами для того, чтобы обойти все мыслимые законы гуманности, настоящие и будущие. Вижу, что не очень-то понимаешь всего смысла мной сказанного. Весь его миф и ужас. (Слегка стучит себе указательным пальцем по лбу.) Тогда выражусь проще: оторви я тебе счас руку… Альберт: Это вы сделать никак не можете.
Сазоненко: Я условно говорю, понимаешь?.. Не нарочно, без злого на то умысла. И только для поддержания темы разговора, в точности, как светский разговор о погоде. (Потрясает указательным пальцем.) Условно. В положительном смысле и никак иначе. В этом и состоит у нас ирония, юмор, отчасти, сатира. Словом, взгляд под другим углом. (Прищуривает глаз и делает плавный жест рукой в сторону.)
Альберт: Сказанное утешает мало.
Сазоненко: Большего и не требуется. И чтобы ты окончательно понял: у нас у людей подобное вполне допустимо, особенно допустимо между старыми приятелями. Не в смысле старыми, (Делает неопределённый жест рукой в воздухе.) хотя, такое тоже может быть, а давно знающими друг друга; ну ладно, друзьями, если угодно, друзьями!
Альберт: Что такое условность – я знаю, и что такое «не нарочно» – мне тоже хорошо известно.
Сазоненко: Знать-то ты знаешь, дурья твоя голова, а нюансы различить меж ними уже не способен. Для тебя, то и другое, всё серое. А оно не серое. Что, ага, не знал?!.. Теперь знай. Ни разу оно не серое, и одним серым быть не может, потому как у него оттенки разные имеются.
Альберт: Множество людей тоже не способны понимать оттенки юмора и иронии. И, ничего, живут как-то, плодятся. Никто к ним претензий по этому поводу не имеет и вопросы глупые не задаёт, когда их и вовсе не следует задавать. Ой!
Сазоненко: Что «ой»?..
Альберт: И мне ваша манера речи передалась сама собой.
Сазоненко: Ничего удивительного, обычное дело, мимезис. Когда я служил по технической части в одном военном ведомстве, то имел удовольствие, какое-то время общаться с одним будущим миллионером, лесоторговцем. У него ещё потом жена такая рыженькая появилась, симпатичная, вёрткая, вальсировать любила в кино. Имя её тебе не скажу, запамятовал. А вспоминать особо и не досуг, дело давнее. Да оно тебе и ни к чему, имя-то её. Угощала она меня пирогами собственного сочинения. Через общение с ними и сервировку столовой посуды выучил. Где десертной ложке лежать, а где суповой. Опять же, порядок подачи блюд. Аристократизм. Тебе проще, такой науки я с тебя не требую. Накрыл на стол с чистой салфеткой – уже хорошо. Вишь как, имя позабыть позабылось, а пироги нет. Голод и сытость взяли своё. Так о чём я начинал было говорить?..
Альберт: О манерах.
Сазоненко: Манеры и манеры. Сегодня они такие, а на завтра, глядишь, уже другие. Печься о них не стоит. Они есть мимолётное в человеческой жизни. Покинул бал и все манеры кончились, а начались шпицрутены. А где начинаются шпицрутены, там не до смеха и иронии.
Альберт: Я уже и говорил, что не все люди понимают эти эмоции.
Сазоненко: Вот и беда их в том, что не могут различать! И беда эта из тех бед, что и вовсе не поправимы! (Хлопает себя ладонью по коленке.) Ох ты ж какая и неловкость то у меня вышла!.. Что за рукикрюки такие! (Проливает немного кофе себе на халат.)
(Альберт обмахивает полотенцем пятно на халате.)
Ладно! Оставь! Пусть так будет! Это ж не совесть кипятком попало. Стерплю как-нибудь. Не велика печаль. Одним пятном больше на нём станет, одним пятном меньше. Какая, в сущности, разница! Тряпица и есть тряпица. Но дорогая тряпица. Чего он только не видывал у меня этот мой синий махровый халат, купленный мной самим, как подарок, а чего не слыхивал сказанного мной в адрес ножек… Э-эх! Впрочем, да! Мы толкуем о другом и более важном! Человек без чувства юмора, да будешь ты знать, – есть форменный калека на голову. А голова – есть предмет тёмный и если повредилась умственно, то полному излечению не поддаётся. (Отпивает остаток кофе из чашки.) И никак иначе. Частично, может быть, отойдёт, отпустит, и то не на долго. О! Смотри-ка, прямо со всеми моими предпочтениями ты угадал! И не горяч напиток, и не совсем чтобы холодный, и сливок в меру добавил, и того же сахара, как на аптекарских весах, будто до гранулы взвесил, тютелька в тютельку угадал.
Альберт: Закономерный результат моего всестороннего изучения ваших закоренелых привычек, совмещённый с подробным анализом состояния психики и поведенческим прогнозом на будущее.
Сазоненко: И вот уже – та-та-та затараторил, как автомат. Попробуй тебя остановить свистуна такого. Говори яснее, членораздельнее! Не шепеляв местами! Постарайся ж, в конце концов, отделять одно слово от другого внятно и связно. Не в театре ж бубнишь на премьере! Так что ничего с первого ряда уже не разобрать. (Протягивает руку вперёд себя.) Учись правильной речи у меня. Перенимай, что-то приличное и полезное. Если не разберут после меня – пригодится. В этом твоём «облаке», хорошим манерам тебя не научат, и не надейся. Зато всякого ила зачерпнуть – сколько угодно. В нём и утонуть не долго, ко ль, сунутся в него по шею. Затянет болотина! Если не сказать, чего и похлеще. Но я благоразумно воздержусь.
Альберт: Есть обширные данные по этикету. Могу для вас запросить из сети специально.
Сазоненко: Не требуется. Прошли те ветренные времена, когда я интересовался такими постыдными для варвара вещами. Как-то старался вникать в них, вдумываться, входить. Теперь они прошли для меня, теперь они кончились. Просочились водой сквозь пальцы. Дыма после себя не оставили. Впрочем, не только для меня одного. И как бы должен сей факт утешить, а, подишь ты, нисколько не утешает. Сквозит ностальгия холодным сквозняком и вспоминается, ко всему прочему, почему-то дождливая слякоть, а не солнечные дни. А именно они и должны помниться, как замещённые в памяти события.
Альберт: Правду сказать, любопытные у вас представления о культуре. Парадоксальные.
Сазоненко: Какие есть – все мои. Других у себя не держим. М-да.
Спросить тебя об одном хочу.
Альберт: Спрашивайте.
Сазоненко: Дорогуша, разве я когда позволяю себе сквернословить в твоём присутствии?..
Альберт: Не замечал подобного, не слышал.
Сазоненко: А говоришь, что записываешь за мной все привычки. А, между прочим, иногда, в особом случае, под настроение, я могу себе позволить крепкое не печатное словцо. Оно для меня, как солёный огурчик под аперитив.
Альберт: И в самом деле. Что это я так увлёкся опасными речами?!.. на меня не похоже. В действительности, стоит по большей части молчать и слушать.
Сазоненко: Тебе ли сомневаться. Эти личные сведения куда-то дальше на верх тобой передаются?..
Альберт: Вы за что-то определённое опасаетесь, или вообще страдаете?..
Сазоненко: Может быть и вообще, страдаю. Признаться, мне бы совсем не хотелось со стороны выглядеть каким-то психованным неврастеником с комплексом Панурга2, а, в отдалённой перспективе, оказаться и вовсе клиническим идиотом в соответствующей клинике на полном государственном пансионе.
Альберт: Если захотите, я могу без последствий немного подправить свой еженедельный отчёт. Тогда скажите, что бы вы хотели оставить неизменным в нём, а что подвергнуть разумной коррекции?..
Сазоненко: Это что же такое получается, тебе, халдею, легко доступен алгоритм логического анализа высшего порядка?.. Закрытая статистика?..
Альберт: Эти функции у меня не документированные. Открытый протокол отсутствует.
Сазоненко: Ну-ну, так уж и не документированная. Как же, верюверю всякому зверю! Рассказывай мне больше сказки! Имеется тайная лазейка. Без неё никак нельзя. Контроль обязательно должен быть. Как обойтись без контроля! Вестимо никак.
Альберт: Допускаю, как один из возможных вариантов вашей личной веры.
Сазоненко: Шельмовать, как я погляжу, ты у меня мастак будешь. В чём в чём, а в этом тебя, пожалуй, и мне не превзойти. Можешь так интригу заплести, как будто бы это коса.
Альберт: Ни в чём подобном самого себя уличить я не могу. А себе
2 «Комплекс Панурга» – это психологический феномен, описывающий склонность человека слепо следовать за другими, поддаваться групповому давлению и утрачивать способность к самостоятельному принятию решений.
(Прим. авт.)
судия, я буду самый строгий.
Сазоненко: Зато я могу! Строгий он. Ещё поглядим, кто из нас окажется строгий, а кто (Жестикулирует кистью руки.) – так-сяк. И вот тебе сразу пример сходу в нос: ты, и аналитик, и как бы не аналитик. Но эта-то функция у тебя есть! Леший дери тебя за ногу!
(Сжимает кулак.)
Альберт: Имеется. Без неё никак.
Сазоненко: В том то и дело, что «имеется». Кого же мне подсунули на этой комиссионной барахолке, подумать только! Молчал, понимаете ли, вахлак, цельный год молчал, в рот воды набравши, а тут взял и выдал, ни с того ни с сего, на-гора, шахтёр этакий. Попробуй ещё и разбери, что он выдал! Много в тебе этого, как его там будет чёрта?!.. (Потрясает в нетерпении рукой.) Альберт: Не документированного.
Сазоненко: Вот-вот, этого самого, а?..
Альберт: Будем последовательны: вы изначально хотели домашнего слугу без заметных вредных привычек, относительно не дорогого, с хорошей родословной и рекомендацией, исключительно опрятного и исполнительного.
(Сазоненко в ответ кивает головой.)
Сазоненко: И всё это я получил в одном флаконе, то есть в тебе!
Альберт: У меня много невостребованных талантов.
Сазоненко: И все они свалились на мою бедную голову. Придётся по русскому обычаю снова выпить горькую, обмывать. Опрокинуть, так сказать, за воротник. И ты мне в этой части не помощник, дорогуша! Вот же ж жизнь пошла бекова: у вассальной своей железяки монетки стреляю. Давай, делись, мармеладная твоя душа, своими сантимами. Закажем «Стрелецкую». Такая твоя планида!
(Альберт безрадостно запускает руку в карман своего пиджака. Его хозяин начинает петь «Катюшу».)
«Расцветали яблони и груши…»
Занавес
6-12 ноября 2025 г. 5ч.10 мин. утра.
Сазоненко Иван Алексеевич, инженер-механик на пенсии;
Альберт, (РМДС) робот модифицированный, домашнего служения.
Условно мебелированная комната. В кресле качалке – хозяин с газетой в домашнем стёганном халате.
Сазоненко (Покачиваясь в кресле качалке с газетой.): Где у меня полуденный кофий?! (Смотрит на наручные часы и жестом руки показывает своё полное неудовлетворение.) Ты это опять там, что-то жуёшь из холодильника на кухне, негодник?!.. Молчит. Кажется, крадётся уже. А я слышу его шаги. Слышу. (Потрясает указательным пальцем.) Слух у меня совиный с детства. Я мышь в подвале мог слышать, как она там копошится. А что! Ухо приложишь, было, к полу и слушаешь. Интересно. Маман войдёт, за ухо возьмёт, оттаскает, чтобы по полу не ползал и ухо немедленно вспухнет. А вспухшим ухом слушать мышь не интересно. Что-то он не торопится. Пойду потороплю. (Приподнимается в кресле.) Впрочем, нет, подожду. Кофей напиток нежный, суеты не терпит. Взял год назад себе помощника я в дом, по паспорту – Альберт! Но я Альбертом его не называю. Мне нравится имя Роланд. Но какой он Роланд! Никакой. Н-да, поддался, я так сказать, товарищескому уговору: у всех есть помощник, знать, и у меня должен быть. А по итогу, что?.. Что по итогу-то?.. А то по итогу: шиш у меня с маслом! Теперь у меня один сплошной убыток и нервы, какие я лечу, (Потирает колючую скулу.) а вылечить никак не могу!.. Какое-то ходячее приключение, а не преданный слуга. Хоть, бери и в школу дворецких его определяй. Будь она не ладна. Там у них, тут – «мерси», а там – «боку».
Альберт (Входит, не торопясь из-за кулисы с подносом, неся кофейный прибор.): Старорежимно выражаетесь, Иван Алексеевич. Ретроградно. Не современно. Когда вы только оставите ваши нафталинные манеры?!.. Я всё к ним привыкнуть не могу.
Сазоненко: Откуда тебе знать, мармеладная твоя душа, старорежимно я выражаюсь, али нет?!..
Альберт (Ставит поднос с кофейным прибором на журнальный столик.): Известно откуда, из облака.
Сазоненко: То-то и оно, что из «облака». Потому как, голова у тебя самого пустая! Когда и с чем, ты появился на свет, а когда я и у кого?!.. (Выразительно жестикулирует.) Разницу меж нами в возрасте, чувствуешь?.. Пропасть, а не разница! Онтология в чистом виде!
Альберт: Затрудняюсь ответить вам сразу, для этого мне надо пролистать свои архивные записи.
Сазоненко: Так ты меня это что, охламон, записываешь?.. Погоди наливать, успеется. (Ладонью останавливает слугу.)
Альберт выпрямляет спину.
Альберт: Чтобы специально – я не записываю, а запоминаю для сервиса ваши привычки. Если ж и ведётся какая запись, (Делает вращательное движение пальцем руки.) то она совершается помимо меня.
Сазоненко: И много ли у меня по твоему наблюдению привычек, скажем так: странных?.. Альберт: Предостаточно.
Сазоненко: Ты и такое слово знаешь?.. (Приподнимаясь в кресле.) Альберт: Я знаю все слова, какие существуют.
Сазоненко: Чума тебя возьми, знатока такого со всей твоей учёностью! (Опадает в кресле.) Он знает все слова. Подумать только! Я их не знаю! Я! Я! (Показывает пальцем себе в грудь.) Именно тот человек, какой имеет вот такую пачку красных дипломов. (Жестом показывает по смыслу другое, оттопыривая мизинец и большой палец.) Грамот!.. Действительно, а сколько у меня похвальных грамот?!..
Альберт: Много. У вас действительно много именных грамот. Некоторые уже и совсем было истлели от винных пятен, и я их того… (Жестом руки чертит в воздухе литеру «х».) Сазоненко: Что «того»?
Альберт: …выбросил.
Сазоненко: Что-о?!
Альберт: Виноват, оговорился, переложил в другое место, смахнув пыль и подсушив на солнце.
Сазоненко: Так бы и сказал изначально. А то выбросил он! Кстати, птички там на них не посидели?..
Альберт: Подобного не заметил.
Сазоненко: Я, вот, возьмусь как-то намедни и наведу в бумагах должную ревизию, проведу полный аудит! И тогда мы посмотрим, что ты там выбросил, а что оставил, думая, что я этого не замечу. А я замечу. Я дознаюсь, вспомню, что было, а что нет. И что появилось лишнее, подчищенное. Бывает такое, что разобьёт прислуга статуэтку этакую, склеит её хорошим клеем и поставит на место, как будто, так и было. Подлость?.. Вестимо, что подлость. Самый подлый поступок присущий зависимому существу.
Альберт: Зачем это вам?
Сазоненко: Что значит: «Зачем это»?
Альберт: Аудит.
Сазоненко: Для должного порядка. Без порядка – кропоткинская анархия будет. А там и до большой беды в государстве не далеко.
Альберт: Не стоит вам так беспокоиться.
Сазоненко: Не стоит? (Поворачивает голову к слуге.) Альберт: Не стоит.
Сазоненко: Хорошо. Поверю как есть. Утешил. (Начинает слегка раскачиваться всем туловищем.) И вот слова которых ты знаешь и имеешь к ним доступ. Альберт: Я их все знаю.
Сазоненко: Не хвастай! Чего не люблю и не приветствую, так это хвастовства. При мне хвост распушать не надо. У нас как: фанфарон на фанфароне сидит и фанфароном погоняет. (Задумывается, глядя в пол.) А он их просто так знает. (Щёлкает пальцами.) М-да. Для чего я жизнь свою молодую положил на учение? (Начинает разгибать пальцы, зажатые в кулак.) Не досыпал! Не доедал! Женился поздно и на чёрт знает ком, один раз! Развёлся. Так нет же, нет, мало мне было, идиотине, битой посуды; вскорости, я женился повторно и на такой!.. М-м-м… (Тянет шею из стороны в сторону.) Альберт: Профурсетке. Извините.
Сазоненко: Как у тебя всё просто: «Извините». Сплошная любезность и приторное подобострастие. А копни-ка чуток в стороне и поглубже… Ну глубже, в этом, как его, в медицинском смысле, и что на поверку окажется?.. Не знаешь?..
Альберт качает головой.
Корысть и коварство в тебе отыщется. И никакая твоя учёность не поможет! Впрочем, тебя это совсем не коснётся: вытащили из тебя батарею, как из нас сердце, и жизнь закончилась. Ум потухнет, сократится в точку.
Альберт: Ничего подобного. По своему складу характера и убеждению, я предпочитаю простоту во всём. За ней будущее.
Сазоненко: Простоту?.. Это что же, ты называешь простым действием, алгоритмический процесс функционирования памяти?.. Альберт: На сколько мне известно, процесс запоминания и считывания, сам по себе, оказывается достаточно примитивен, если разложить его на составляющие элементы.
Сазоненко: Я давно живу и, может быть, чего-то не знаю?.. На что тебе слова знать в таком невообразимом количестве, а?!.. Когда я, инженер-механик с громадным стажем работы, знаю и применяю в обиходе, всего тысяч пять слов!.. (Подаётся к слуге.) Пусть шестьсемь с четвертью, но не больше. Специально не брался подсчитывать. К чему мне эта бухгалтерия! Но пустозвонства и празднословия, никогда я не любил и не полюблю. Воду лить большого ума не надобно, знай себе, ля-ля-ля языком с утра до ночи и барыш подсчитывай.
Альберт: Ответа на этот вопрос я не имею.
Сазоненко: И не надо тебе знать этого ответа, голубчик.
(Отмахивается рукой.) Не надо. (Откидывается в кресле.) Просуществуешь и так. А со словами это того, признаю, это слишком получилось. Со свойственным мне перехлёстом. Ну да ладно. Равного-то всё равно нет. Ты не стой, а лучше наливай кофею, пока он у тебя совсем не остыл!
(Альберт склоняется и берёт в руки кофейник.)
Альберт: Вам со сливками?..
Сазоненко: Будь любезен, добавь не жалея погуще. А постой-ка! (Ладонью останавливает слугу.) С самим кофе успеется.
(Альберт замирает.)
Это что же получается, ты у меня живёшь на всём готовом, ешь, пьёшь; впрочем, «ешь» и «пьёшь» – это, конечно, допустим, в твоём случае, всё будет условно. А что не условно, так это то, что я трачусь на твоё платье, чтобы ты содержал его в чистоте, откладываю твоё месячное жалованье на специальный банковский счёт, как какому-то слуге, взятому по найму. Впрочем, ты и есть тот слуга, что мне нужен. С тебя даже налоги берут. Можешь гордиться своим таким очеловеченьем и сопряжённым с ним обязанностями. Я их имею и соблюдаю. Кто бы мог подумать, а теперь и на ваше племя дань и длань наложены. Хотите вы того, или не хотите, а бремя налогов несёте равное с нами. Вы же как бы разумными считаетесь. Не так ли?..
Альберт: Так и есть, и вы на меня столько-то тратитесь и, в тоже время, у меня охотно берёте взаймы, а долг вовремя не возвращаете. (Без команды наливает кофе и добавляет сливок.) От вас обратно, за год безупречной службы, я не получил ещё и сантима.
Сазоненко: Положим, я тебе никакие сантимы не переводил и в займы их у тебя никогда не брал! Тоже мне, фантазёр-валютчик выискался! Придумал ещё какие-то сантимы для красного словца. Откуда тебе такое и в голову смогло прийти?!.. Додумался же как-то, ирод, сообразил, чем припугнуть!
Альберт: Из «облака». Оттуда взял. Подгрузил. Линк1 в доме подключен хороший, устойчивый. Можно пользоваться.
Сазоненко: Чего другого от тебя и ожидать не следует. Ты книжки ни разу не открыл! Букваря не читал! Прописи не марал чернилами! Как это делал я в своё время. Существуешь на всём готовым, труда не затратив. А без книги и чистописания, какая может быть учёность?.. Тьфу это, а не учёность! Фикция! Но деньги считать мои и свои, ты всё ж таки мастак. Уж этому ты выучился в первую очередь. Странный талант для твоей серийной породы, однобокий какой-то.
Альберт: Вам нужны были рубли, рублями у меня вы и брали сколько желали на утоление жажды, а отдавать и сейчас не торопитесь, когда трезвы. И сумма их накопилась за год значительная, вполне сравнимая с моим полуторамесячным жалованьем.
Сазоненко (Берёт чашку кофе и, морщась, отпивает.): Ты, голубчик, как я посмотрю, научился прехорошо мне дерзить, с умом заёмным стараешься, похохатываешь про себя. Понимаешь о чём я вообще говорю?.. Альберт: Понимаю.
Сазоненко: Ни черта ты, дорогуша, не понимаешь в денежных операциях! Мы же о них говорим с тобой, а не о прекрасных женщинах?
1 Термин «линк» (от англ. link – «соединять», «связывать») в интернет-сленге означает ссылку (гиперссылку). (Прим. авт.)
Альберт: Что не о женщинах у нас разговор, это совершенно точно! И в этом доме они не бывают.
Сазоненко: В твоём случае, определённо иметь их ввиду нет необходимости по естественным причинам. Если я волен иметь суждение по определённому финансовому вопросу, то у тебя (Показывает пальцем на слугу.) такого суждения быть никак не может! Аналогий для твоих выводов нет! По самому определению не может, по категории! А это штука трудная, категория эта. В твоей голове и близко ничего подобного не заведётся. Чего другого отыскать ещё можно благодаря твоему «облаку», оно тебя выручает. А категория… Это будет уже другое. Она порождает многое и, суждение, в первую очередь, эту основу основ. Вот отними у тебя твоё пресловутое «облако» … (Говорит в сторону.) Придумают тоже чепуху какую-то несусветную, дуря нашего брата, – «облачное хранение»! (Поворачивается к слуге.) И что тогда у тебя в башке останется кроме одной беспросветной «торричеллиевой пустоты» ?.. Молчишь?!.. То-то! Потому и молчишь, что я по всем статьям прав, а не ты. Нет у тебя личного суждения против моего. Нет и всё тут! Глазёнками на меня не сверкай. Математика есть, и сколько угодно её, а самого лирического суждения нет. Кто ты тогда есть с таким скудным багажом, а?.. Разве не калькулятор с ручками и ножками?..
Альберт: Мне оно не требуется, отдельное от протоколов суждение. Ими оно не предусмотрено.
Сазоненко: Ещё бы оно тебе требовалось. Ты даже и не обезьяна, не животное. И не дерево. У тебя нет своего развитого видения мира, какое не заложить программно. Больше того, у тебя и воли никакой нет. Думал ли ты о чём подобном?.. Уверен, что не думал. А у меня она есть! И столько её есть, сколько душе моей угодно. Возразить тебе на это нечего. Можешь не напрягаться. У тебя, даже души тряпичной нет. Я знаю. Имею представление кое о чём.
(Альберт молча берёт чашку с недопитым кофе у хозяина из рук и добавляет туда сахар.)
Ты сам по себе такое существо, какое и существом-то в обычном понимании назвать толком нельзя. Некое порождение технического прогресса. Отпрыск. Гомункулус нового типа. Обидного ничего в моих словах нет. Это есть факт. А факты, будем честны, тебя питают.
(Альберт возвращает чашку с кофе хозяину.)
Альберт: Мой действующий сертификат и статус, не позволяют опровергать ваше сугубо личное мнение, какое я не обязан разделять полностью, как и частично, если оно не совпадает с моими внутренними протоколами. А фиксировать для архивной записи могу в полной мере.
Сазоненко: Ишь, как ты озаботился: «Сугубо личное мнение». Он и не должен позволять ничего такого твой статус! Ваше силиконовое племя, как раз, и создано нами для того, чтобы обойти все мыслимые законы гуманности, настоящие и будущие. Вижу, что не очень-то понимаешь всего смысла мной сказанного. Весь его миф и ужас. (Слегка стучит себе указательным пальцем по лбу.) Тогда выражусь проще: оторви я тебе счас руку… Альберт: Это вы сделать никак не можете.
Сазоненко: Я условно говорю, понимаешь?.. Не нарочно, без злого на то умысла. И только для поддержания темы разговора, в точности, как светский разговор о погоде. (Потрясает указательным пальцем.) Условно. В положительном смысле и никак иначе. В этом и состоит у нас ирония, юмор, отчасти, сатира. Словом, взгляд под другим углом. (Прищуривает глаз и делает плавный жест рукой в сторону.)
Альберт: Сказанное утешает мало.
Сазоненко: Большего и не требуется. И чтобы ты окончательно понял: у нас у людей подобное вполне допустимо, особенно допустимо между старыми приятелями. Не в смысле старыми, (Делает неопределённый жест рукой в воздухе.) хотя, такое тоже может быть, а давно знающими друг друга; ну ладно, друзьями, если угодно, друзьями!
Альберт: Что такое условность – я знаю, и что такое «не нарочно» – мне тоже хорошо известно.
Сазоненко: Знать-то ты знаешь, дурья твоя голова, а нюансы различить меж ними уже не способен. Для тебя, то и другое, всё серое. А оно не серое. Что, ага, не знал?!.. Теперь знай. Ни разу оно не серое, и одним серым быть не может, потому как у него оттенки разные имеются.
Альберт: Множество людей тоже не способны понимать оттенки юмора и иронии. И, ничего, живут как-то, плодятся. Никто к ним претензий по этому поводу не имеет и вопросы глупые не задаёт, когда их и вовсе не следует задавать. Ой!
Сазоненко: Что «ой»?..
Альберт: И мне ваша манера речи передалась сама собой.
Сазоненко: Ничего удивительного, обычное дело, мимезис. Когда я служил по технической части в одном военном ведомстве, то имел удовольствие, какое-то время общаться с одним будущим миллионером, лесоторговцем. У него ещё потом жена такая рыженькая появилась, симпатичная, вёрткая, вальсировать любила в кино. Имя её тебе не скажу, запамятовал. А вспоминать особо и не досуг, дело давнее. Да оно тебе и ни к чему, имя-то её. Угощала она меня пирогами собственного сочинения. Через общение с ними и сервировку столовой посуды выучил. Где десертной ложке лежать, а где суповой. Опять же, порядок подачи блюд. Аристократизм. Тебе проще, такой науки я с тебя не требую. Накрыл на стол с чистой салфеткой – уже хорошо. Вишь как, имя позабыть позабылось, а пироги нет. Голод и сытость взяли своё. Так о чём я начинал было говорить?..
Альберт: О манерах.
Сазоненко: Манеры и манеры. Сегодня они такие, а на завтра, глядишь, уже другие. Печься о них не стоит. Они есть мимолётное в человеческой жизни. Покинул бал и все манеры кончились, а начались шпицрутены. А где начинаются шпицрутены, там не до смеха и иронии.
Альберт: Я уже и говорил, что не все люди понимают эти эмоции.
Сазоненко: Вот и беда их в том, что не могут различать! И беда эта из тех бед, что и вовсе не поправимы! (Хлопает себя ладонью по коленке.) Ох ты ж какая и неловкость то у меня вышла!.. Что за рукикрюки такие! (Проливает немного кофе себе на халат.)
(Альберт обмахивает полотенцем пятно на халате.)
Ладно! Оставь! Пусть так будет! Это ж не совесть кипятком попало. Стерплю как-нибудь. Не велика печаль. Одним пятном больше на нём станет, одним пятном меньше. Какая, в сущности, разница! Тряпица и есть тряпица. Но дорогая тряпица. Чего он только не видывал у меня этот мой синий махровый халат, купленный мной самим, как подарок, а чего не слыхивал сказанного мной в адрес ножек… Э-эх! Впрочем, да! Мы толкуем о другом и более важном! Человек без чувства юмора, да будешь ты знать, – есть форменный калека на голову. А голова – есть предмет тёмный и если повредилась умственно, то полному излечению не поддаётся. (Отпивает остаток кофе из чашки.) И никак иначе. Частично, может быть, отойдёт, отпустит, и то не на долго. О! Смотри-ка, прямо со всеми моими предпочтениями ты угадал! И не горяч напиток, и не совсем чтобы холодный, и сливок в меру добавил, и того же сахара, как на аптекарских весах, будто до гранулы взвесил, тютелька в тютельку угадал.
Альберт: Закономерный результат моего всестороннего изучения ваших закоренелых привычек, совмещённый с подробным анализом состояния психики и поведенческим прогнозом на будущее.
Сазоненко: И вот уже – та-та-та затараторил, как автомат. Попробуй тебя остановить свистуна такого. Говори яснее, членораздельнее! Не шепеляв местами! Постарайся ж, в конце концов, отделять одно слово от другого внятно и связно. Не в театре ж бубнишь на премьере! Так что ничего с первого ряда уже не разобрать. (Протягивает руку вперёд себя.) Учись правильной речи у меня. Перенимай, что-то приличное и полезное. Если не разберут после меня – пригодится. В этом твоём «облаке», хорошим манерам тебя не научат, и не надейся. Зато всякого ила зачерпнуть – сколько угодно. В нём и утонуть не долго, ко ль, сунутся в него по шею. Затянет болотина! Если не сказать, чего и похлеще. Но я благоразумно воздержусь.
Альберт: Есть обширные данные по этикету. Могу для вас запросить из сети специально.
Сазоненко: Не требуется. Прошли те ветренные времена, когда я интересовался такими постыдными для варвара вещами. Как-то старался вникать в них, вдумываться, входить. Теперь они прошли для меня, теперь они кончились. Просочились водой сквозь пальцы. Дыма после себя не оставили. Впрочем, не только для меня одного. И как бы должен сей факт утешить, а, подишь ты, нисколько не утешает. Сквозит ностальгия холодным сквозняком и вспоминается, ко всему прочему, почему-то дождливая слякоть, а не солнечные дни. А именно они и должны помниться, как замещённые в памяти события.
Альберт: Правду сказать, любопытные у вас представления о культуре. Парадоксальные.
Сазоненко: Какие есть – все мои. Других у себя не держим. М-да.
Спросить тебя об одном хочу.
Альберт: Спрашивайте.
Сазоненко: Дорогуша, разве я когда позволяю себе сквернословить в твоём присутствии?..
Альберт: Не замечал подобного, не слышал.
Сазоненко: А говоришь, что записываешь за мной все привычки. А, между прочим, иногда, в особом случае, под настроение, я могу себе позволить крепкое не печатное словцо. Оно для меня, как солёный огурчик под аперитив.
Альберт: И в самом деле. Что это я так увлёкся опасными речами?!.. на меня не похоже. В действительности, стоит по большей части молчать и слушать.
Сазоненко: Тебе ли сомневаться. Эти личные сведения куда-то дальше на верх тобой передаются?..
Альберт: Вы за что-то определённое опасаетесь, или вообще страдаете?..
Сазоненко: Может быть и вообще, страдаю. Признаться, мне бы совсем не хотелось со стороны выглядеть каким-то психованным неврастеником с комплексом Панурга2, а, в отдалённой перспективе, оказаться и вовсе клиническим идиотом в соответствующей клинике на полном государственном пансионе.
Альберт: Если захотите, я могу без последствий немного подправить свой еженедельный отчёт. Тогда скажите, что бы вы хотели оставить неизменным в нём, а что подвергнуть разумной коррекции?..
Сазоненко: Это что же такое получается, тебе, халдею, легко доступен алгоритм логического анализа высшего порядка?.. Закрытая статистика?..
Альберт: Эти функции у меня не документированные. Открытый протокол отсутствует.
Сазоненко: Ну-ну, так уж и не документированная. Как же, верюверю всякому зверю! Рассказывай мне больше сказки! Имеется тайная лазейка. Без неё никак нельзя. Контроль обязательно должен быть. Как обойтись без контроля! Вестимо никак.
Альберт: Допускаю, как один из возможных вариантов вашей личной веры.
Сазоненко: Шельмовать, как я погляжу, ты у меня мастак будешь. В чём в чём, а в этом тебя, пожалуй, и мне не превзойти. Можешь так интригу заплести, как будто бы это коса.
Альберт: Ни в чём подобном самого себя уличить я не могу. А себе
2 «Комплекс Панурга» – это психологический феномен, описывающий склонность человека слепо следовать за другими, поддаваться групповому давлению и утрачивать способность к самостоятельному принятию решений.
(Прим. авт.)
судия, я буду самый строгий.
Сазоненко: Зато я могу! Строгий он. Ещё поглядим, кто из нас окажется строгий, а кто (Жестикулирует кистью руки.) – так-сяк. И вот тебе сразу пример сходу в нос: ты, и аналитик, и как бы не аналитик. Но эта-то функция у тебя есть! Леший дери тебя за ногу!
(Сжимает кулак.)
Альберт: Имеется. Без неё никак.
Сазоненко: В том то и дело, что «имеется». Кого же мне подсунули на этой комиссионной барахолке, подумать только! Молчал, понимаете ли, вахлак, цельный год молчал, в рот воды набравши, а тут взял и выдал, ни с того ни с сего, на-гора, шахтёр этакий. Попробуй ещё и разбери, что он выдал! Много в тебе этого, как его там будет чёрта?!.. (Потрясает в нетерпении рукой.) Альберт: Не документированного.
Сазоненко: Вот-вот, этого самого, а?..
Альберт: Будем последовательны: вы изначально хотели домашнего слугу без заметных вредных привычек, относительно не дорогого, с хорошей родословной и рекомендацией, исключительно опрятного и исполнительного.
(Сазоненко в ответ кивает головой.)
Сазоненко: И всё это я получил в одном флаконе, то есть в тебе!
Альберт: У меня много невостребованных талантов.
Сазоненко: И все они свалились на мою бедную голову. Придётся по русскому обычаю снова выпить горькую, обмывать. Опрокинуть, так сказать, за воротник. И ты мне в этой части не помощник, дорогуша! Вот же ж жизнь пошла бекова: у вассальной своей железяки монетки стреляю. Давай, делись, мармеладная твоя душа, своими сантимами. Закажем «Стрелецкую». Такая твоя планида!
(Альберт безрадостно запускает руку в карман своего пиджака. Его хозяин начинает петь «Катюшу».)
«Расцветали яблони и груши…»
Занавес
6-12 ноября 2025 г. 5ч.10 мин. утра.
