В четверг Семён Иванович Смирнов собрался в город, в Кировские бани. Не то, что ему не было где помыться. В его загородном коттедже была прекрасная ванная комната. И собственная сауна на приусадебном участке была уже год как построена. Недосуг было только завершить внутреннюю отделку.
Не в том дело. Баня для Смирнова с детства была местом святым. Каждый раз, проходя через огнедышащее пекло парной, Семён Иванович чувствовал, что очищается телом и душой, смывал с себя бремя хлопот и огорчений. Лёгкие избавлялись от застоявшегося скверного воздуха и заполнялись здоровым. Сознание освобождалось от всего лишнего, наносного. Это как причащение высших истин, не терпящее суеты. Смирнов не мог пойти в этот храм чистоты между делом, не выспавшимся, или в беспокойном состоянии.
Семён Иванович ходил в баню, подготовившись. Ходил, когда были силы приструнить возбуждённые нервы и немного успокоить мятущийся в каждодневных заботах дух. Чтобы попариться, он выделял целый день.
Будучи человеком занятым, в городские бани Смирнов выбирался редко. Когда становилось почти невмоготу терпеть ноющую боль усталых мышц и суставов. Когда гора забот на его немолодых уже плечах становилась почти невыносимой. Раз в месяц, или - в два.
Семён Иванович начал собираться с самого утра. Сегодняшнее посещение бань было после особенно долгого, трёхмесячного, перерыва. Смирнов никак не мог найти свою сумку с банными принадлежностями. В ней были загодя приготовлены войлочная банная шляпа, сланцы, банная простынь, коврик и берёзовый веник. Как для бухгалтера − очки, авторучка и гроссбух, для военного – форма, оружие и патроны, так для человека, идущего в баню, есть свои вещи первой необходимости.
− Валя! Где моя синяя сумка? – поставил он вопрос ребром перед женой, ни свет, ни заря, уже хлопотавшей на кухне.
− Семён! Твой тревожный чемоданчик в кладовке на третьей полке слева за банками и пакетом с семенами. Там, где коробки. А веник − сверху на антресолях.
Когда-то после института с военной кафедрой Смирнов два года прослужил младшим лейтенантом в армии и по старой памяти свою банную укладку иногда называл по-военному, тревожным чемоданчиком.
Банная сумка нашлась в кладовке на третьей полке, прикрытая сверху его рабочими куртками, висящими на плечиках.
− Нашёл? – спросила жена.
И, получив утвердительный ответ, довольная порядком в хозяйстве смилостивилась.
− Ладно, езжай в свою баню. Только заедь к сыну, цветы нужно полить, и на базар за квашеной капустой и ещё…
− Ты же знаешь, у меня закон: в банный день – никуда!
− У тебя закон?! – закричала немедленно вскинувшаяся благоверная. − А у меня закон − что?! У плиты стоять, пока ты отдыхаешь, распариваешься! Я тоже, может, в баню хочу!
− Ты же настоящего пара не выносишь! И ходила с подругами и на прошлой неделе, и до этого…
− Дался тебе этот пар! Как хочешь, а цветы полей! – жена уже вопила на весь дом. − Сын уже неделю на югах! Все цветы, что я им рассадила, засохнут! Ты же на машине! И на базар ещё! На базар!
Семён Иванович почувствовал, что сейчас не выдержит, сорвётся, нагрубит жене…А какая там баня после скандала… Он накинул на плечи пуховик, схватил пакет с мылом и мочалкой в одну руку, зимнюю шапку с банной сумкой – в другую.
− Эх ты!.. – хотел выругаться, но запнулся, словно подавившись словами от негодования, Смирнов. В сердцах хлопнул дверью и выбежал из дома к машине.
Вставляя ключ в замок зажигания, постарался взять себя в руки. Проворчал, успокаиваясь:
− Пристала со своими поручениями…
И вспомнил важное:
− Тьфу ты! Веник забыл! Но возвращаться, от греха подальше, не стал.
Выехав на почти не занятую машинами трассу − повезло: попал на зелёный свет светофора, − Семён Иванович энергично прибавил газу. «Фиат» рыкнул и легко и сразу унёс его от неприятного разговора, вперёд, ко всему радостному, беззаботному, чистому.
− Цветы, так и быть, полью, а всё остальное – потом! После работы, завтра. Успеется! − в предвкушении радости неслись мысли.
На въезде в город он попал в жуткую пробку. Это было то, чего Смирнов не любил больше всего на свете. На отрезок пути, который он обычно проезжал за пятнадцать минут, сегодня пришлось потратить почти час.
Наконец, пульсирующий скачками напряжения сотен вынужденных ползти друг за другом человеко-машин железный поток через узкую горловину возле перегородившего сразу две полосы скособоченного огромного самосвала выплюнул «Фиат» Смирнова в город. Часы показывали полдвенадцатого.
− Прорвался!
Медленно подъезжая к бане, Семён Иванович открыл с двух сторон окна и полной грудью вдохнул свежесть мартовской оттепели, смешанную с горьковатым ароматом кофе и терпкостью банных веников, разложенных на лотке уличным торговцем.
− Может, оно и к лучшему, без веника, − подумал Смирнов, останавливая машину возле мраморной лестницы Кировских бань. − Давно не парился. Поберегусь.
Заходя в парадное, вспомнил о своём обещании жене полить цветы.
Но разворачиваться сейчас и снова ехать по сумасшедшему городу на квартиру к сыну не было ни сил, ни желания.
Народу в бане с утра было совсем немного. В «греческом зале», одновременно обширном и уютном предбаннике, разделённом диванами искусственной кожи с высокими спинками на «углы», царила почти полная тишина.
Зайдя в просторную, жарко натопленную, обшитую душистой липой парную, Смирнов поздоровался за руку с завсегдатаем Кировских бань Грунским, присел для начала на краешек раскалённых полатей под потолком. Вдохнул сухой лёгкий пар, как он любил: без лишней жёсткости.
Блаженство охватило Семёна Ивановича всего и сразу. Он перекрестился на раскалённую каменку, зашипевшую от ковшика воды, только что брошенного на неё Грунским. Потянулся. Покряхтел, прочищая горло.
− Наконец-то меня посетила эта светлая мысль причаститься банькой. – раздумчиво произнёс Смирнов. − Давненько я не был в этом раю.
− А зря, − отозвался завсегдатай, усаживаясь на полок, поправляя золотой крест на волосатой груди и осеняя себя ароматным берёзовым веником, − мне эта светлая мысль приходит через день.
Струйка пота проклюнулась на лбу Семёна Ивановича и вот уже наполнилась каплями, потекла по щеке, плюхнулись на голый его живот и побежала дальше. За ней другая, третья.
− Однако, парок сегодня отменный! – с удовольствием произнёс Смирнов, смахивая пятернёй влагу со лба, и поёрзал голой задницей по полку. Жгло даже через войлочный коврик.
− А то! − довольно отозвался Грунский, и, не теряя времени, предложил − Ложись, пройду веничком за милую душу!
− Спасибо! Сегодня я пас. Давненько не был. Не рискую.
Грунский покачал головой укоризненно.
− Нельзя запускать это дело… А меня-то махнёшь?
− С удовольствием! – расплылся в улыбке Семён Иванович. – Как, посильнее или послабже?
− Давай, не жалей! Наворачивай! – отозвался завсегдатай, устраиваясь ничком на соседнем полке.
Грунский повертел головой, поглубже зарываясь лицом в простыню, расстеленную на досках полка, вплющился в них носом, так что торчать остались только сложившийся волнами обритый наголо затылок и оттопыренные плюшки малиновых ушей.
Семён Иванович вынул из алюминиевого таза, дрейфующий в кипятке веник, дал немного стечь воде, слегка помахал им в воздухе. По ноздрям ударило сочным духом запаренной берёзы и хмеля. Весеннего леса и свежеиспечённого хлеба.
Смирнов занёс веник над лопатками Грунского и опустил резко вниз. Но, не досягнув спины самую малость, полпальца, остановился, сдерживая перкуссию берёзовых листьев. Так же, едва не касаясь, прошёлся дробной волной от лопаток к пяткам, словно облил волной плотного, переливчатого от дрожания веника пара голое, распластанное по доскам тело.
По спине Грунского мурашки побежали от удовольствия. Он ещё сильнее расплылся по полку, пока Смирнов провел подрагивающим веником над ним от пяток к макушке и замахнулся посильнее.
− Жми! – сдавленно хрюкнул Грунский, на мгновение опередив резко жахнувший в воздухе веник.
− Иэх! – берёзовые прутья, все вместе и каждый сам по себе, опустились и мгновенно исполосовали мокрую от жары податливую спину Грунского.
Горячий воздух парной сразу словно сгустился и окатил охапкой жара на самого Семёна Ивановича. А руки делали своё привычное дело.
− Шух! Шух! Шух-шух-шух! Шух-шух-шух! – пошёл гулять по плывущей, как кисель, покорной спине веник.
Вот уже полосы от доброй порции берёзовой каши на просторах спины слились в одно малиновое.
А тело лежало, как ни в чём не бывало.
− Завдай! – вздев сверкнувший в полумраке парилки полированный калган*, крикнул Грунский, пока веник опустился к пояснице.
Смирнов схватил ковш за длинную рукоятку, отодвинул плавающие в тазу берёзовые листья, мигом зачерпнул воды и с удовольствием, резво, почти не сторожась крутых ступеней, сбежал вниз к каменке. Плеснул на девственно вздыбленную груду диких речных булыжников. Серые окатыши закипели раскалённой магмой побежавших по камням наперегонки, лопающихся пузырей.
Семён Иванович в потоке взлетевшего к потолку густого пара дотянулся ковшом до таза, зачерпнул и «завдал», не торопясь, ещё. Ухнуло! Зашипело. Ударило жаром по ушам. Какое там поберечься! Только так. На пределе! Вот он – самый кайф!
Разгорячённый Смирнов, привыкая, приостановился и вразвалку, не спеша, нащупывая сланцами скользкие ступени, поднялся наверх, в самое пекло.
− Вы чё? С ума сошли? − булькнуло гулко, как в тумане, снизу. Скрипнула, открываясь, и поспешно затворилась дверь. Кто-то не решился войти.
− Затворяй! Выстудишь!
Неутомимый Грунский, сам уже сверкающий, плывущий в знойном мареве пара, со спиной, дымящейся, словно вот-вот вспыхнет, превратится в пластичную, раскалённую до бела магму, уже поднял кверху розовые изогнутые пятки, сжал ягодицы.
«Требует, гад, пройтись, по ногам!» − понял Семён, обливаясь, как из ведра, потом.
− Ну держись!..
Выскочили из парной разом. В облаках белого дыма, как из преисподней, прости господи, едва не налетев на моющихся, рванули к бассейну.
Сиганули, каждый по-своему, в студёное зеркало воды, налитое всклянь с кафельными бортами, подняв столбы искрящихся брызг.
Дыхание от резкого перепада прихватило. Семён Иванович, оттолкнувшись ото дна, высоко выпрыгнул из ледяной воды, как дельфин, и плюхнулся обратно.
− Аааах! Едрёна Матрёна! Чистый четверг, крути его растак! − выдохнул улыбающийся, рот до ушей, Грунский, мощным брасом наплывая на металлическую лесенку бассейна.
− Во дают! Во дают! − донёсся восхищённый рогот мужиков из моечного.
− Имейте совесть! В парилке свариться можно! – пискнула своё банщица…
Что и говорить. Баня удалась!
Повторив и закрепив удовольствие, в бассейн Семён Иванович больше не пошёл, он трижды окатился с головы до пят ледяной водой из огромного деревянного ведра, подвешенного к стене под потолком неподалёку от парной. Потом, согревшись и разомлев под бесконечными струями тёплого душа, Смирнов напился в «греческом зале» травяного чаю с мёдом и лёг, обернувшись чистой простынёй, на мягком диване.
Грунский парился ещё и ещё, и звал Семёна Ивановича в свою компанию подошедших старожилов на пиво и пелядь, «с самой Тунгуски каменной».
Но Смирнов, разомлел уже, не пошёл. В бане выпивал он в редких случаях. Да и отговорка была: «за рулём».
Он долго рассматривал стены, украшенные под потолком изображениями моющихся в древних банях обнажённых античных фигур. Отдыхал.
«Сколько тысяч лет прошло, − прикинул он, вспоминая, когда жили эти греки, − а лучше бани ничего не придумано.»
Уходя, просветлённый, полный сил, Смирнов с удовольствием обернулся на прозвучавшее для него малиновым звоном: «С лёгким вас паром!» − банщицы. Поблагодарил со значением, довольный: «И вам всего доброго!», − и вышел наружу.
Остановился на широкой лестнице между высоких колонн портика. Посмотрел на ясное бирюзовое небо.
Белыми птицами устремились ввысь светлые радостные мысли:
«Не в церковь,
так в баню.
Зашёл в парилку –
перекрестился.
Помылся,
как заново родился!
Слава тебе, Господи!
Хорошо-то как!..
Будьте здоровы!
Простите, люди,
Коли что не так!»
*Калган – здесь, череп, голова
Не в том дело. Баня для Смирнова с детства была местом святым. Каждый раз, проходя через огнедышащее пекло парной, Семён Иванович чувствовал, что очищается телом и душой, смывал с себя бремя хлопот и огорчений. Лёгкие избавлялись от застоявшегося скверного воздуха и заполнялись здоровым. Сознание освобождалось от всего лишнего, наносного. Это как причащение высших истин, не терпящее суеты. Смирнов не мог пойти в этот храм чистоты между делом, не выспавшимся, или в беспокойном состоянии.
Семён Иванович ходил в баню, подготовившись. Ходил, когда были силы приструнить возбуждённые нервы и немного успокоить мятущийся в каждодневных заботах дух. Чтобы попариться, он выделял целый день.
Будучи человеком занятым, в городские бани Смирнов выбирался редко. Когда становилось почти невмоготу терпеть ноющую боль усталых мышц и суставов. Когда гора забот на его немолодых уже плечах становилась почти невыносимой. Раз в месяц, или - в два.
Семён Иванович начал собираться с самого утра. Сегодняшнее посещение бань было после особенно долгого, трёхмесячного, перерыва. Смирнов никак не мог найти свою сумку с банными принадлежностями. В ней были загодя приготовлены войлочная банная шляпа, сланцы, банная простынь, коврик и берёзовый веник. Как для бухгалтера − очки, авторучка и гроссбух, для военного – форма, оружие и патроны, так для человека, идущего в баню, есть свои вещи первой необходимости.
− Валя! Где моя синяя сумка? – поставил он вопрос ребром перед женой, ни свет, ни заря, уже хлопотавшей на кухне.
− Семён! Твой тревожный чемоданчик в кладовке на третьей полке слева за банками и пакетом с семенами. Там, где коробки. А веник − сверху на антресолях.
Когда-то после института с военной кафедрой Смирнов два года прослужил младшим лейтенантом в армии и по старой памяти свою банную укладку иногда называл по-военному, тревожным чемоданчиком.
Банная сумка нашлась в кладовке на третьей полке, прикрытая сверху его рабочими куртками, висящими на плечиках.
− Нашёл? – спросила жена.
И, получив утвердительный ответ, довольная порядком в хозяйстве смилостивилась.
− Ладно, езжай в свою баню. Только заедь к сыну, цветы нужно полить, и на базар за квашеной капустой и ещё…
− Ты же знаешь, у меня закон: в банный день – никуда!
− У тебя закон?! – закричала немедленно вскинувшаяся благоверная. − А у меня закон − что?! У плиты стоять, пока ты отдыхаешь, распариваешься! Я тоже, может, в баню хочу!
− Ты же настоящего пара не выносишь! И ходила с подругами и на прошлой неделе, и до этого…
− Дался тебе этот пар! Как хочешь, а цветы полей! – жена уже вопила на весь дом. − Сын уже неделю на югах! Все цветы, что я им рассадила, засохнут! Ты же на машине! И на базар ещё! На базар!
Семён Иванович почувствовал, что сейчас не выдержит, сорвётся, нагрубит жене…А какая там баня после скандала… Он накинул на плечи пуховик, схватил пакет с мылом и мочалкой в одну руку, зимнюю шапку с банной сумкой – в другую.
− Эх ты!.. – хотел выругаться, но запнулся, словно подавившись словами от негодования, Смирнов. В сердцах хлопнул дверью и выбежал из дома к машине.
Вставляя ключ в замок зажигания, постарался взять себя в руки. Проворчал, успокаиваясь:
− Пристала со своими поручениями…
И вспомнил важное:
− Тьфу ты! Веник забыл! Но возвращаться, от греха подальше, не стал.
Выехав на почти не занятую машинами трассу − повезло: попал на зелёный свет светофора, − Семён Иванович энергично прибавил газу. «Фиат» рыкнул и легко и сразу унёс его от неприятного разговора, вперёд, ко всему радостному, беззаботному, чистому.
− Цветы, так и быть, полью, а всё остальное – потом! После работы, завтра. Успеется! − в предвкушении радости неслись мысли.
На въезде в город он попал в жуткую пробку. Это было то, чего Смирнов не любил больше всего на свете. На отрезок пути, который он обычно проезжал за пятнадцать минут, сегодня пришлось потратить почти час.
Наконец, пульсирующий скачками напряжения сотен вынужденных ползти друг за другом человеко-машин железный поток через узкую горловину возле перегородившего сразу две полосы скособоченного огромного самосвала выплюнул «Фиат» Смирнова в город. Часы показывали полдвенадцатого.
− Прорвался!
Медленно подъезжая к бане, Семён Иванович открыл с двух сторон окна и полной грудью вдохнул свежесть мартовской оттепели, смешанную с горьковатым ароматом кофе и терпкостью банных веников, разложенных на лотке уличным торговцем.
− Может, оно и к лучшему, без веника, − подумал Смирнов, останавливая машину возле мраморной лестницы Кировских бань. − Давно не парился. Поберегусь.
Заходя в парадное, вспомнил о своём обещании жене полить цветы.
Но разворачиваться сейчас и снова ехать по сумасшедшему городу на квартиру к сыну не было ни сил, ни желания.
Народу в бане с утра было совсем немного. В «греческом зале», одновременно обширном и уютном предбаннике, разделённом диванами искусственной кожи с высокими спинками на «углы», царила почти полная тишина.
Зайдя в просторную, жарко натопленную, обшитую душистой липой парную, Смирнов поздоровался за руку с завсегдатаем Кировских бань Грунским, присел для начала на краешек раскалённых полатей под потолком. Вдохнул сухой лёгкий пар, как он любил: без лишней жёсткости.
Блаженство охватило Семёна Ивановича всего и сразу. Он перекрестился на раскалённую каменку, зашипевшую от ковшика воды, только что брошенного на неё Грунским. Потянулся. Покряхтел, прочищая горло.
− Наконец-то меня посетила эта светлая мысль причаститься банькой. – раздумчиво произнёс Смирнов. − Давненько я не был в этом раю.
− А зря, − отозвался завсегдатай, усаживаясь на полок, поправляя золотой крест на волосатой груди и осеняя себя ароматным берёзовым веником, − мне эта светлая мысль приходит через день.
Струйка пота проклюнулась на лбу Семёна Ивановича и вот уже наполнилась каплями, потекла по щеке, плюхнулись на голый его живот и побежала дальше. За ней другая, третья.
− Однако, парок сегодня отменный! – с удовольствием произнёс Смирнов, смахивая пятернёй влагу со лба, и поёрзал голой задницей по полку. Жгло даже через войлочный коврик.
− А то! − довольно отозвался Грунский, и, не теряя времени, предложил − Ложись, пройду веничком за милую душу!
− Спасибо! Сегодня я пас. Давненько не был. Не рискую.
Грунский покачал головой укоризненно.
− Нельзя запускать это дело… А меня-то махнёшь?
− С удовольствием! – расплылся в улыбке Семён Иванович. – Как, посильнее или послабже?
− Давай, не жалей! Наворачивай! – отозвался завсегдатай, устраиваясь ничком на соседнем полке.
Грунский повертел головой, поглубже зарываясь лицом в простыню, расстеленную на досках полка, вплющился в них носом, так что торчать остались только сложившийся волнами обритый наголо затылок и оттопыренные плюшки малиновых ушей.
Семён Иванович вынул из алюминиевого таза, дрейфующий в кипятке веник, дал немного стечь воде, слегка помахал им в воздухе. По ноздрям ударило сочным духом запаренной берёзы и хмеля. Весеннего леса и свежеиспечённого хлеба.
Смирнов занёс веник над лопатками Грунского и опустил резко вниз. Но, не досягнув спины самую малость, полпальца, остановился, сдерживая перкуссию берёзовых листьев. Так же, едва не касаясь, прошёлся дробной волной от лопаток к пяткам, словно облил волной плотного, переливчатого от дрожания веника пара голое, распластанное по доскам тело.
По спине Грунского мурашки побежали от удовольствия. Он ещё сильнее расплылся по полку, пока Смирнов провел подрагивающим веником над ним от пяток к макушке и замахнулся посильнее.
− Жми! – сдавленно хрюкнул Грунский, на мгновение опередив резко жахнувший в воздухе веник.
− Иэх! – берёзовые прутья, все вместе и каждый сам по себе, опустились и мгновенно исполосовали мокрую от жары податливую спину Грунского.
Горячий воздух парной сразу словно сгустился и окатил охапкой жара на самого Семёна Ивановича. А руки делали своё привычное дело.
− Шух! Шух! Шух-шух-шух! Шух-шух-шух! – пошёл гулять по плывущей, как кисель, покорной спине веник.
Вот уже полосы от доброй порции берёзовой каши на просторах спины слились в одно малиновое.
А тело лежало, как ни в чём не бывало.
− Завдай! – вздев сверкнувший в полумраке парилки полированный калган*, крикнул Грунский, пока веник опустился к пояснице.
Смирнов схватил ковш за длинную рукоятку, отодвинул плавающие в тазу берёзовые листья, мигом зачерпнул воды и с удовольствием, резво, почти не сторожась крутых ступеней, сбежал вниз к каменке. Плеснул на девственно вздыбленную груду диких речных булыжников. Серые окатыши закипели раскалённой магмой побежавших по камням наперегонки, лопающихся пузырей.
Семён Иванович в потоке взлетевшего к потолку густого пара дотянулся ковшом до таза, зачерпнул и «завдал», не торопясь, ещё. Ухнуло! Зашипело. Ударило жаром по ушам. Какое там поберечься! Только так. На пределе! Вот он – самый кайф!
Разгорячённый Смирнов, привыкая, приостановился и вразвалку, не спеша, нащупывая сланцами скользкие ступени, поднялся наверх, в самое пекло.
− Вы чё? С ума сошли? − булькнуло гулко, как в тумане, снизу. Скрипнула, открываясь, и поспешно затворилась дверь. Кто-то не решился войти.
− Затворяй! Выстудишь!
Неутомимый Грунский, сам уже сверкающий, плывущий в знойном мареве пара, со спиной, дымящейся, словно вот-вот вспыхнет, превратится в пластичную, раскалённую до бела магму, уже поднял кверху розовые изогнутые пятки, сжал ягодицы.
«Требует, гад, пройтись, по ногам!» − понял Семён, обливаясь, как из ведра, потом.
− Ну держись!..
Выскочили из парной разом. В облаках белого дыма, как из преисподней, прости господи, едва не налетев на моющихся, рванули к бассейну.
Сиганули, каждый по-своему, в студёное зеркало воды, налитое всклянь с кафельными бортами, подняв столбы искрящихся брызг.
Дыхание от резкого перепада прихватило. Семён Иванович, оттолкнувшись ото дна, высоко выпрыгнул из ледяной воды, как дельфин, и плюхнулся обратно.
− Аааах! Едрёна Матрёна! Чистый четверг, крути его растак! − выдохнул улыбающийся, рот до ушей, Грунский, мощным брасом наплывая на металлическую лесенку бассейна.
− Во дают! Во дают! − донёсся восхищённый рогот мужиков из моечного.
− Имейте совесть! В парилке свариться можно! – пискнула своё банщица…
Что и говорить. Баня удалась!
Повторив и закрепив удовольствие, в бассейн Семён Иванович больше не пошёл, он трижды окатился с головы до пят ледяной водой из огромного деревянного ведра, подвешенного к стене под потолком неподалёку от парной. Потом, согревшись и разомлев под бесконечными струями тёплого душа, Смирнов напился в «греческом зале» травяного чаю с мёдом и лёг, обернувшись чистой простынёй, на мягком диване.
Грунский парился ещё и ещё, и звал Семёна Ивановича в свою компанию подошедших старожилов на пиво и пелядь, «с самой Тунгуски каменной».
Но Смирнов, разомлел уже, не пошёл. В бане выпивал он в редких случаях. Да и отговорка была: «за рулём».
Он долго рассматривал стены, украшенные под потолком изображениями моющихся в древних банях обнажённых античных фигур. Отдыхал.
«Сколько тысяч лет прошло, − прикинул он, вспоминая, когда жили эти греки, − а лучше бани ничего не придумано.»
Уходя, просветлённый, полный сил, Смирнов с удовольствием обернулся на прозвучавшее для него малиновым звоном: «С лёгким вас паром!» − банщицы. Поблагодарил со значением, довольный: «И вам всего доброго!», − и вышел наружу.
Остановился на широкой лестнице между высоких колонн портика. Посмотрел на ясное бирюзовое небо.
Белыми птицами устремились ввысь светлые радостные мысли:
«Не в церковь,
так в баню.
Зашёл в парилку –
перекрестился.
Помылся,
как заново родился!
Слава тебе, Господи!
Хорошо-то как!..
Будьте здоровы!
Простите, люди,
Коли что не так!»
*Калган – здесь, череп, голова
