1.
урановая руда.
целительная вода.
Гея по горло сыта
жизнью с тираном вместе.
и щедрая мать-земля,
плодоносная мать-земля
извергает из чрева дитя
кровной мести.
дитю уготован рок,
Тартар чернее, чем смог,
в гневе небесный бог
награждает проклятием Крона.
и сломленное дитя,
травмированное дитя,
отца своего оскопя,
становится Хаосу домом.
сбывается злой приговор,
и Гея отводит взор,
пока всемогущий Крон
пожирает своих потомков.
и хитрая мать-земля,
дальновидная мать-земля
укрывает другое дитя
в подземных пелёнках.
месть на вкус злее свинца,
на Кроносе нет лица,
повторяя судьбу отца,
он взгляд обращает к маме.
а Гею не трогает Крон,
Зевсу вручен небесный трон,
и холоден пантеон
к последним титанам.
2.
господи, не боюсь ни плахи ли, ни огня,
не боюсь окровавленных тел и железных пут,
если тебе угодно — пытай меня,
выкидывай испытания на мой путь.
господи, мне что мили, что миражи —
всё под одним знаменателем, всё равно.
тяжести, горести, беды смогу прожить.
я принимаю всё, что тобой дано.
господи, будь же не милостив, будь жесток
на мыслей моих неправедных тьму да гнусь!
не пророню ни слезы,
ни безбожных слов,
не заропщу, не вздрогну, не пошатнусь.
господи, я не боюсь ни меча, ни льда,
и, нет, никогда не желала тебя гневить.
но я молю об одном
и горю от стыда:
господи, сбереги меня от любви.
3.
сплёвываю — поэзия!
выныриваю из кресла,
и покрываются плесенью
бабушки у подъезда.
лермонтовское месиво
тонет под паутиной.
сглатываю — поэзия!
боже мой, как противно.
кран выдаёт симфонию,
плачет в ведро смеситель.
я умоляю, кто-нибудь
как-нибудь да спасите.
4.
кто-то встаёт под колокол,
кто-то в толпу за пивом.
я извергаюсь ворохом
недопрожитых рифм.
и ни черта не весело,
месяцев колесница...
вздрагиваю — поэзия!
не с кем ей поделиться,
некому это высказать,
и оно рвётся в воздух,
пережевав, как исповедь,
девочек на погостах,
перегорев по цельсию,
переболев по ницше...
смахиваю — поэзия
из-под ресниц поникших.
5.
берёмся за руки в огромной очереди
в недрах серых механической лестницы.
поезда не стесняются нас, грохочут,
как колесница большой медведицы,
оглядываюсь — не разнять бы связку.
в бездушных арках я — беспризорница,
бесприданница,
бесы садятся
по левую
руку,
нутро заполнится
домом,
всё-таки чувствую — холодно,
словно выключили обогреватель.
и вечер топит в метро вагоны,
как будто хочет завоевать их.
шепчутся тени на достоевской,
совсем не похожие на прохожих,
и я сама превращаюсь в поездку
из отчего дома на красную площадь,
из чистилища на лобное капище,
из пустоты во фронтальную плоскость,
а вслед мне смотрит нагорное кладбище
с его могилами и берёзами.
и там мне кажется всё незнакомым,
словно в памяти стерильный карцер,
станции тянутся,
я — их потомок
в бесконечной русской реинкарнации.
когда от меня останутся кварки
да пара метафор в гротескных текстах,
кто-нибудь сядет на пролетарке
и прочитает меня по рельсам.
урановая руда.
целительная вода.
Гея по горло сыта
жизнью с тираном вместе.
и щедрая мать-земля,
плодоносная мать-земля
извергает из чрева дитя
кровной мести.
дитю уготован рок,
Тартар чернее, чем смог,
в гневе небесный бог
награждает проклятием Крона.
и сломленное дитя,
травмированное дитя,
отца своего оскопя,
становится Хаосу домом.
сбывается злой приговор,
и Гея отводит взор,
пока всемогущий Крон
пожирает своих потомков.
и хитрая мать-земля,
дальновидная мать-земля
укрывает другое дитя
в подземных пелёнках.
месть на вкус злее свинца,
на Кроносе нет лица,
повторяя судьбу отца,
он взгляд обращает к маме.
а Гею не трогает Крон,
Зевсу вручен небесный трон,
и холоден пантеон
к последним титанам.
2.
господи, не боюсь ни плахи ли, ни огня,
не боюсь окровавленных тел и железных пут,
если тебе угодно — пытай меня,
выкидывай испытания на мой путь.
господи, мне что мили, что миражи —
всё под одним знаменателем, всё равно.
тяжести, горести, беды смогу прожить.
я принимаю всё, что тобой дано.
господи, будь же не милостив, будь жесток
на мыслей моих неправедных тьму да гнусь!
не пророню ни слезы,
ни безбожных слов,
не заропщу, не вздрогну, не пошатнусь.
господи, я не боюсь ни меча, ни льда,
и, нет, никогда не желала тебя гневить.
но я молю об одном
и горю от стыда:
господи, сбереги меня от любви.
3.
сплёвываю — поэзия!
выныриваю из кресла,
и покрываются плесенью
бабушки у подъезда.
лермонтовское месиво
тонет под паутиной.
сглатываю — поэзия!
боже мой, как противно.
кран выдаёт симфонию,
плачет в ведро смеситель.
я умоляю, кто-нибудь
как-нибудь да спасите.
4.
кто-то встаёт под колокол,
кто-то в толпу за пивом.
я извергаюсь ворохом
недопрожитых рифм.
и ни черта не весело,
месяцев колесница...
вздрагиваю — поэзия!
не с кем ей поделиться,
некому это высказать,
и оно рвётся в воздух,
пережевав, как исповедь,
девочек на погостах,
перегорев по цельсию,
переболев по ницше...
смахиваю — поэзия
из-под ресниц поникших.
5.
берёмся за руки в огромной очереди
в недрах серых механической лестницы.
поезда не стесняются нас, грохочут,
как колесница большой медведицы,
оглядываюсь — не разнять бы связку.
в бездушных арках я — беспризорница,
бесприданница,
бесы садятся
по левую
руку,
нутро заполнится
домом,
всё-таки чувствую — холодно,
словно выключили обогреватель.
и вечер топит в метро вагоны,
как будто хочет завоевать их.
шепчутся тени на достоевской,
совсем не похожие на прохожих,
и я сама превращаюсь в поездку
из отчего дома на красную площадь,
из чистилища на лобное капище,
из пустоты во фронтальную плоскость,
а вслед мне смотрит нагорное кладбище
с его могилами и берёзами.
и там мне кажется всё незнакомым,
словно в памяти стерильный карцер,
станции тянутся,
я — их потомок
в бесконечной русской реинкарнации.
когда от меня останутся кварки
да пара метафор в гротескных текстах,
кто-нибудь сядет на пролетарке
и прочитает меня по рельсам.
