Апрельский текст
Я помню, как после болезни, в апреле,
Гулял по пустынной окраине города.
Дорога, а дальше - овраги и ели,
И тени укутались в ветви, как в вороты.
Прозрачное небо. Ни солнца, ни облака,
Но стелятся волны сияния тёплого
По стеблям зелёной травы.
И ветром колышутся свежие гущи,
И холод морозит горящие уши
Уставшей в трудах головы.
Я много дышал. Я немного боялся,
Что воздух отравит голодную грудь.
Я жил. Я молчал. Я тогда догадался,
Что воздуха в жизни не хватит вдохнуть.
Не суть.
Прошло немного лет. Электричка вяло тянется по сугробам. Люди скопом разместились в проходе, толкаются. Очень душно.
Держу в руках билет. Билет из дома. И багаж с чем-то памятным или нужным. По-хорошему, вместе со мной из красивого только бутылка рома, старый гладиус, ливший чернила и слёгший на полку, воевавший с безграмотным, в последнее время затупленный вдрызг и никчёмный, а также красивая шапка на сальной башке.
Вот, со всем этим добром прорываюсь наружу. В темноту и на стужу. Отсюда, один, я пойду на дела, что забудет огромный мир, и Родина, и дом, и, в будущем, дети, как бусину в пыльном мешке. И я иду.
Но в такие минуты, порой,
Исчезает ориентир
В тенях и льду,
И тяжёлый, грохочущий рой
Мыслей, совести, воспоминаний
Окружает застывшее тело!
Слышу… Господи, слышится пьяный
Свист живого, былого апреля!
И сжимаются жадные лёгкие,
Зажигаются силы убогие,
И ломает рука чемодан,
Чтобы гладиус взять на таран,
И не чувствую рвущие ноги я!
Снова, снова качается зелень,
Снова голос людей параллелен,
Только старый, мечтательный зов
Раздаётся с былого пути!
Чтоб в один из последних разов
Вырвать с мясом из горла засов
И заставить дышать и идти!
Я помню, как после болезни, в апреле,
Гулял по пустынной окраине города.
Дорога, а дальше - овраги и ели,
И тени укутались в ветви, как в вороты.
Прозрачное небо. Ни солнца, ни облака,
Но стелятся волны сияния тёплого
По стеблям зелёной травы.
И ветром колышутся свежие гущи,
И холод морозит горящие уши
Уставшей в трудах головы.
Я много дышал. Я немного боялся,
Что воздух отравит голодную грудь.
Я жил. Я молчал. Я тогда догадался,
Что воздуха в жизни не хватит вдохнуть.
Не суть.
Прошло немного лет. Электричка вяло тянется по сугробам. Люди скопом разместились в проходе, толкаются. Очень душно.
Держу в руках билет. Билет из дома. И багаж с чем-то памятным или нужным. По-хорошему, вместе со мной из красивого только бутылка рома, старый гладиус, ливший чернила и слёгший на полку, воевавший с безграмотным, в последнее время затупленный вдрызг и никчёмный, а также красивая шапка на сальной башке.
Вот, со всем этим добром прорываюсь наружу. В темноту и на стужу. Отсюда, один, я пойду на дела, что забудет огромный мир, и Родина, и дом, и, в будущем, дети, как бусину в пыльном мешке. И я иду.
Но в такие минуты, порой,
Исчезает ориентир
В тенях и льду,
И тяжёлый, грохочущий рой
Мыслей, совести, воспоминаний
Окружает застывшее тело!
Слышу… Господи, слышится пьяный
Свист живого, былого апреля!
И сжимаются жадные лёгкие,
Зажигаются силы убогие,
И ломает рука чемодан,
Чтобы гладиус взять на таран,
И не чувствую рвущие ноги я!
Снова, снова качается зелень,
Снова голос людей параллелен,
Только старый, мечтательный зов
Раздаётся с былого пути!
Чтоб в один из последних разов
Вырвать с мясом из горла засов
И заставить дышать и идти!
