***
Преумножим, но сперва сбережём
Наш великий русский язык,
Подаренный матерью и отцом
И дополненный после из книг.

Только так и должен воспринимать
Происходящее русский поэт,
Которому книги читала мать
Лишь на родном языке с малых лет.


***
От самой Волги к берегам Дуная
И дальше, дальше
Солдаты шли, почти не замечая,
Весны на марше.

Привыкшие к стрельбе и канонадам
Весну как бы заочно
Они почуяли, она лишь в сорок пятом
Пришла уж точно.


***
Май начинается с дождей,
Но это ненадолго
И полноводней, и быстрей
От них и Дон, и Волга.

Мы постигаем не из книг:
История - стихия,
Что русский - наш родной язык,
А Родина – Россия.


***
Апрельская зелень
Утопала в дождях,
Казалось, уже лень
Солнцу разжечь очаг,

Но свет сквозь тучи
Пробил золотую нить,
Вот так же могучий
Язык наш не отменить.


***
Как стихийная сила - история,
Как смещенье подземных основ.
Есть рискованная территория,
Вместо окон отверстия вновь.

И в отверстия небо врывается,
Но не может вместиться в душе,
Слишком много всего не вмещается, -
Как сказал, тот кто умер уже.

Но не будем об этом, о вечности,
Ею не залатаешь окно...
Не хватает небесной беспечности,
Чтоб писать. Но пиши всё равно.


***
История знает куда идти.
Она ведь не только была давно,
Она сейчас и она в пути.
Самое главное помни одно:

Русская классика будет всегда,
Русский язык он всегда с тобой,
А злоба уйдёт, как талая вода
Уходит какой-то весной.

Лица:

Сазоненко Иван Алексеевич, инженер-механик на пенсии;

Альберт, (РМДС) робот модифицированный, домашнего служения.


Условно мебелированная комната. В кресле качалке – хозяин с газетой в домашнем стёганном халате.



Сазоненко (Покачиваясь в кресле качалке с газетой.): Где у меня полуденный кофий?! (Смотрит на наручные часы и жестом руки показывает своё полное неудовлетворение.) Ты это опять там, что-то жуёшь из холодильника на кухне, негодник?!.. Молчит. Кажется, крадётся уже. А я слышу его шаги. Слышу. (Потрясает указательным пальцем.) Слух у меня совиный с детства. Я мышь в подвале мог слышать, как она там копошится. А что! Ухо приложишь, было, к полу и слушаешь. Интересно. Маман войдёт, за ухо возьмёт, оттаскает, чтобы по полу не ползал и ухо немедленно вспухнет. А вспухшим ухом слушать мышь не интересно. Что-то он не торопится. Пойду потороплю. (Приподнимается в кресле.) Впрочем, нет, подожду. Кофей напиток нежный, суеты не терпит. Взял год назад себе помощника я в дом, по паспорту – Альберт! Но я Альбертом его не называю. Мне нравится имя Роланд. Но какой он Роланд! Никакой. Н-да, поддался, я так сказать, товарищескому уговору: у всех есть помощник, знать, и у меня должен быть. А по итогу, что?.. Что по итогу-то?.. А то по итогу: шиш у меня с маслом! Теперь у меня один сплошной убыток и нервы, какие я лечу, (Потирает колючую скулу.) а вылечить никак не могу!.. Какое-то ходячее приключение, а не преданный слуга. Хоть, бери и в школу дворецких его определяй. Будь она не ладна. Там у них, тут – «мерси», а там – «боку».

Альберт (Входит, не торопясь из-за кулисы с подносом, неся кофейный прибор.): Старорежимно выражаетесь, Иван Алексеевич. Ретроградно. Не современно. Когда вы только оставите ваши нафталинные манеры?!.. Я всё к ним привыкнуть не могу.

Сазоненко: Откуда тебе знать, мармеладная твоя душа, старорежимно я выражаюсь, али нет?!..

Альберт (Ставит поднос с кофейным прибором на журнальный столик.): Известно откуда, из облака.

Сазоненко: То-то и оно, что из «облака». Потому как, голова у тебя самого пустая! Когда и с чем, ты появился на свет, а когда я и у кого?!.. (Выразительно жестикулирует.) Разницу меж нами в возрасте, чувствуешь?.. Пропасть, а не разница! Онтология в чистом виде!

Альберт: Затрудняюсь ответить вам сразу, для этого мне надо пролистать свои архивные записи.

Сазоненко: Так ты меня это что, охламон, записываешь?.. Погоди наливать, успеется. (Ладонью останавливает слугу.)



Альберт выпрямляет спину.



Альберт: Чтобы специально – я не записываю, а запоминаю для сервиса ваши привычки. Если ж и ведётся какая запись, (Делает вращательное движение пальцем руки.) то она совершается помимо меня.

Сазоненко: И много ли у меня по твоему наблюдению привычек, скажем так: странных?.. Альберт: Предостаточно.

Сазоненко: Ты и такое слово знаешь?.. (Приподнимаясь в кресле.) Альберт: Я знаю все слова, какие существуют.

Сазоненко: Чума тебя возьми, знатока такого со всей твоей учёностью! (Опадает в кресле.) Он знает все слова. Подумать только! Я их не знаю! Я! Я! (Показывает пальцем себе в грудь.) Именно тот человек, какой имеет вот такую пачку красных дипломов. (Жестом показывает по смыслу другое, оттопыривая мизинец и большой палец.) Грамот!.. Действительно, а сколько у меня похвальных грамот?!..

Альберт: Много. У вас действительно много именных грамот. Некоторые уже и совсем было истлели от винных пятен, и я их того… (Жестом руки чертит в воздухе литеру «х».) Сазоненко: Что «того»?

Альберт: …выбросил.

Сазоненко: Что-о?!

Альберт: Виноват, оговорился, переложил в другое место, смахнув пыль и подсушив на солнце.

Сазоненко: Так бы и сказал изначально. А то выбросил он! Кстати, птички там на них не посидели?..

Альберт: Подобного не заметил.

Сазоненко: Я, вот, возьмусь как-то намедни и наведу в бумагах должную ревизию, проведу полный аудит! И тогда мы посмотрим, что ты там выбросил, а что оставил, думая, что я этого не замечу. А я замечу. Я дознаюсь, вспомню, что было, а что нет. И что появилось лишнее, подчищенное. Бывает такое, что разобьёт прислуга статуэтку этакую, склеит её хорошим клеем и поставит на место, как будто, так и было. Подлость?.. Вестимо, что подлость. Самый подлый поступок присущий зависимому существу.

Альберт: Зачем это вам?

Сазоненко: Что значит: «Зачем это»?

Альберт: Аудит.

Сазоненко: Для должного порядка. Без порядка – кропоткинская анархия будет. А там и до большой беды в государстве не далеко.

Альберт: Не стоит вам так беспокоиться.

Сазоненко: Не стоит? (Поворачивает голову к слуге.) Альберт: Не стоит.

Сазоненко: Хорошо. Поверю как есть. Утешил. (Начинает слегка раскачиваться всем туловищем.) И вот слова которых ты знаешь и имеешь к ним доступ. Альберт: Я их все знаю.

Сазоненко: Не хвастай! Чего не люблю и не приветствую, так это хвастовства. При мне хвост распушать не надо. У нас как: фанфарон на фанфароне сидит и фанфароном погоняет. (Задумывается, глядя в пол.) А он их просто так знает. (Щёлкает пальцами.) М-да. Для чего я жизнь свою молодую положил на учение? (Начинает разгибать пальцы, зажатые в кулак.) Не досыпал! Не доедал! Женился поздно и на чёрт знает ком, один раз! Развёлся. Так нет же, нет, мало мне было, идиотине, битой посуды; вскорости, я женился повторно и на такой!.. М-м-м… (Тянет шею из стороны в сторону.) Альберт: Профурсетке. Извините.

Сазоненко: Как у тебя всё просто: «Извините». Сплошная любезность и приторное подобострастие. А копни-ка чуток в стороне и поглубже… Ну глубже, в этом, как его, в медицинском смысле, и что на поверку окажется?.. Не знаешь?..



Альберт качает головой.



Корысть и коварство в тебе отыщется. И никакая твоя учёность не поможет! Впрочем, тебя это совсем не коснётся: вытащили из тебя батарею, как из нас сердце, и жизнь закончилась. Ум потухнет, сократится в точку.

Альберт: Ничего подобного. По своему складу характера и убеждению, я предпочитаю простоту во всём. За ней будущее.

Сазоненко: Простоту?.. Это что же, ты называешь простым действием, алгоритмический процесс функционирования памяти?.. Альберт: На сколько мне известно, процесс запоминания и считывания, сам по себе, оказывается достаточно примитивен, если разложить его на составляющие элементы.

Сазоненко: Я давно живу и, может быть, чего-то не знаю?.. На что тебе слова знать в таком невообразимом количестве, а?!.. Когда я, инженер-механик с громадным стажем работы, знаю и применяю в обиходе, всего тысяч пять слов!.. (Подаётся к слуге.) Пусть шестьсемь с четвертью, но не больше. Специально не брался подсчитывать. К чему мне эта бухгалтерия! Но пустозвонства и празднословия, никогда я не любил и не полюблю. Воду лить большого ума не надобно, знай себе, ля-ля-ля языком с утра до ночи и барыш подсчитывай.

Альберт: Ответа на этот вопрос я не имею.

Сазоненко: И не надо тебе знать этого ответа, голубчик.

(Отмахивается рукой.) Не надо. (Откидывается в кресле.) Просуществуешь и так. А со словами это того, признаю, это слишком получилось. Со свойственным мне перехлёстом. Ну да ладно. Равного-то всё равно нет. Ты не стой, а лучше наливай кофею, пока он у тебя совсем не остыл!



(Альберт склоняется и берёт в руки кофейник.)



Альберт: Вам со сливками?..

Сазоненко: Будь любезен, добавь не жалея погуще. А постой-ка! (Ладонью останавливает слугу.) С самим кофе успеется.



(Альберт замирает.)



Это что же получается, ты у меня живёшь на всём готовом, ешь, пьёшь; впрочем, «ешь» и «пьёшь» – это, конечно, допустим, в твоём случае, всё будет условно. А что не условно, так это то, что я трачусь на твоё платье, чтобы ты содержал его в чистоте, откладываю твоё месячное жалованье на специальный банковский счёт, как какому-то слуге, взятому по найму. Впрочем, ты и есть тот слуга, что мне нужен. С тебя даже налоги берут. Можешь гордиться своим таким очеловеченьем и сопряжённым с ним обязанностями. Я их имею и соблюдаю. Кто бы мог подумать, а теперь и на ваше племя дань и длань наложены. Хотите вы того, или не хотите, а бремя налогов несёте равное с нами. Вы же как бы разумными считаетесь. Не так ли?..

Альберт: Так и есть, и вы на меня столько-то тратитесь и, в тоже время, у меня охотно берёте взаймы, а долг вовремя не возвращаете. (Без команды наливает кофе и добавляет сливок.) От вас обратно, за год безупречной службы, я не получил ещё и сантима.

Сазоненко: Положим, я тебе никакие сантимы не переводил и в займы их у тебя никогда не брал! Тоже мне, фантазёр-валютчик выискался! Придумал ещё какие-то сантимы для красного словца. Откуда тебе такое и в голову смогло прийти?!.. Додумался же как-то, ирод, сообразил, чем припугнуть!

Альберт: Из «облака». Оттуда взял. Подгрузил. Линк¹ в доме подключен хороший, устойчивый. Можно пользоваться.

Сазоненко: Чего другого от тебя и ожидать не следует. Ты книжки ни разу не открыл! Букваря не читал! Прописи не марал чернилами! Как это делал я в своё время. Существуешь на всём готовым, труда не затратив. А без книги и чистописания, какая может быть учёность?.. Тьфу это, а не учёность! Фикция! Но деньги считать мои и свои, ты всё ж таки мастак. Уж этому ты выучился в первую очередь. Странный талант для твоей серийной породы, однобокий какой-то.

Альберт: Вам нужны были рубли, рублями у меня вы и брали сколько желали на утоление жажды, а отдавать и сейчас не торопитесь, когда трезвы. И сумма их накопилась за год значительная, вполне сравнимая с моим полуторамесячным жалованьем.

Сазоненко (Берёт чашку кофе и, морщась, отпивает.): Ты, голубчик, как я посмотрю, научился прехорошо мне дерзить, с умом заёмным стараешься, похохатываешь про себя. Понимаешь о чём я вообще говорю?.. Альберт: Понимаю.

Сазоненко: Ни черта ты, дорогуша, не понимаешь в денежных операциях! Мы же о них говорим с тобой, а не о прекрасных женщинах?



1 Термин «линк» (от англ. link – «соединять», «связывать») в интернет-сленге означает ссылку (гиперссылку). (Прим. авт.)

Альберт: Что не о женщинах у нас разговор, это совершенно точно! И в этом доме они не бывают.

Сазоненко: В твоём случае, определённо иметь их ввиду нет необходимости по естественным причинам. Если я волен иметь суждение по определённому финансовому вопросу, то у тебя (Показывает пальцем на слугу.) такого суждения быть никак не может! Аналогий для твоих выводов нет! По самому определению не может, по категории! А это штука трудная, категория эта. В твоей голове и близко ничего подобного не заведётся. Чего другого отыскать ещё можно благодаря твоему «облаку», оно тебя выручает. А категория… Это будет уже другое. Она порождает многое и, суждение, в первую очередь, эту основу основ. Вот отними у тебя твоё пресловутое «облако» … (Говорит в сторону.) Придумают тоже чепуху какую-то несусветную, дуря нашего брата, – «облачное хранение»! (Поворачивается к слуге.) И что тогда у тебя в башке останется кроме одной беспросветной «торричеллиевой пустоты» ?.. Молчишь?!.. То-то! Потому и молчишь, что я по всем статьям прав, а не ты. Нет у тебя личного суждения против моего. Нет и всё тут! Глазёнками на меня не сверкай. Математика есть, и сколько угодно её, а самого лирического суждения нет. Кто ты тогда есть с таким скудным багажом, а?.. Разве не калькулятор с ручками и ножками?..

Альберт: Мне оно не требуется, отдельное от протоколов суждение. Ими оно не предусмотрено.

Сазоненко: Ещё бы оно тебе требовалось. Ты даже и не обезьяна, не животное. И не дерево. У тебя нет своего развитого видения мира, какое не заложить программно. Больше того, у тебя и воли никакой нет. Думал ли ты о чём подобном?.. Уверен, что не думал. А у меня она есть! И столько её есть, сколько душе моей угодно. Возразить тебе на это нечего. Можешь не напрягаться. У тебя, даже души тряпичной нет. Я знаю. Имею представление кое о чём.



(Альберт молча берёт чашку с недопитым кофе у хозяина из рук и добавляет туда сахар.)



Ты сам по себе такое существо, какое и существом-то в обычном понимании назвать толком нельзя. Некое порождение технического прогресса. Отпрыск. Гомункулус нового типа. Обидного ничего в моих словах нет. Это есть факт. А факты, будем честны, тебя питают.



(Альберт возвращает чашку с кофе хозяину.)

Альберт: Мой действующий сертификат и статус, не позволяют опровергать ваше сугубо личное мнение, какое я не обязан разделять полностью, как и частично, если оно не совпадает с моими внутренними протоколами. А фиксировать для архивной записи могу в полной мере.

Сазоненко: Ишь, как ты озаботился: «Сугубо личное мнение». Он и не должен позволять ничего такого твой статус! Ваше силиконовое племя, как раз, и создано нами для того, чтобы обойти все мыслимые законы гуманности, настоящие и будущие. Вижу, что не очень-то понимаешь всего смысла мной сказанного. Весь его миф и ужас. (Слегка стучит себе указательным пальцем по лбу.) Тогда выражусь проще: оторви я тебе счас руку… Альберт: Это вы сделать никак не можете.

Сазоненко: Я условно говорю, понимаешь?.. Не нарочно, без злого на то умысла. И только для поддержания темы разговора, в точности, как светский разговор о погоде. (Потрясает указательным пальцем.) Условно. В положительном смысле и никак иначе. В этом и состоит у нас ирония, юмор, отчасти, сатира. Словом, взгляд под другим углом. (Прищуривает глаз и делает плавный жест рукой в сторону.)

Альберт: Сказанное утешает мало.

Сазоненко: Большего и не требуется. И чтобы ты окончательно понял: у нас у людей подобное вполне допустимо, особенно допустимо между старыми приятелями. Не в смысле старыми, (Делает неопределённый жест рукой в воздухе.) хотя, такое тоже может быть, а давно знающими друг друга; ну ладно, друзьями, если угодно, друзьями!

Альберт: Что такое условность – я знаю, и что такое «не нарочно» – мне тоже хорошо известно.

Сазоненко: Знать-то ты знаешь, дурья твоя голова, а нюансы различить меж ними уже не способен. Для тебя, то и другое, всё серое. А оно не серое. Что, ага, не знал?!.. Теперь знай. Ни разу оно не серое, и одним серым быть не может, потому как у него оттенки разные имеются.

Альберт: Множество людей тоже не способны понимать оттенки юмора и иронии. И, ничего, живут как-то, плодятся. Никто к ним претензий по этому поводу не имеет и вопросы глупые не задаёт, когда их и вовсе не следует задавать. Ой!

Сазоненко: Что «ой»?..

Альберт: И мне ваша манера речи передалась сама собой.

Сазоненко: Ничего удивительного, обычное дело, мимезис. Когда я служил по технической части в одном военном ведомстве, то имел удовольствие, какое-то время общаться с одним будущим миллионером, лесоторговцем. У него ещё потом жена такая рыженькая появилась, симпатичная, вёрткая, вальсировать любила в кино. Имя её тебе не скажу, запамятовал. А вспоминать особо и не досуг, дело давнее. Да оно тебе и ни к чему, имя-то её. Угощала она меня пирогами собственного сочинения. Через общение с ними и сервировку столовой посуды выучил. Где десертной ложке лежать, а где суповой. Опять же, порядок подачи блюд. Аристократизм. Тебе проще, такой науки я с тебя не требую. Накрыл на стол с чистой салфеткой – уже хорошо. Вишь как, имя позабыть позабылось, а пироги нет. Голод и сытость взяли своё. Так о чём я начинал было говорить?..

Альберт: О манерах.

Сазоненко: Манеры и манеры. Сегодня они такие, а на завтра, глядишь, уже другие. Печься о них не стоит. Они есть мимолётное в человеческой жизни. Покинул бал и все манеры кончились, а начались шпицрутены. А где начинаются шпицрутены, там не до смеха и иронии.

Альберт: Я уже и говорил, что не все люди понимают эти эмоции.

Сазоненко: Вот и беда их в том, что не могут различать! И беда эта из тех бед, что и вовсе не поправимы! (Хлопает себя ладонью по коленке.) Ох ты ж какая и неловкость то у меня вышла!.. Что за рукикрюки такие! (Проливает немного кофе себе на халат.)



(Альберт обмахивает полотенцем пятно на халате.)



Ладно! Оставь! Пусть так будет! Это ж не совесть кипятком попало. Стерплю как-нибудь. Не велика печаль. Одним пятном больше на нём станет, одним пятном меньше. Какая, в сущности, разница! Тряпица и есть тряпица. Но дорогая тряпица. Чего он только не видывал у меня этот мой синий махровый халат, купленный мной самим, как подарок, а чего не слыхивал сказанного мной в адрес ножек… Э-эх! Впрочем, да! Мы толкуем о другом и более важном! Человек без чувства юмора, да будешь ты знать, – есть форменный калека на голову. А голова – есть предмет тёмный и если повредилась умственно, то полному излечению не поддаётся. (Отпивает остаток кофе из чашки.) И никак иначе. Частично, может быть, отойдёт, отпустит, и то не на долго. О! Смотри-ка, прямо со всеми моими предпочтениями ты угадал! И не горяч напиток, и не совсем чтобы холодный, и сливок в меру добавил, и того же сахара, как на аптекарских весах, будто до гранулы взвесил, тютелька в тютельку угадал.

Альберт: Закономерный результат моего всестороннего изучения ваших закоренелых привычек, совмещённый с подробным анализом состояния психики и поведенческим прогнозом на будущее.

Сазоненко: И вот уже – та-та-та затараторил, как автомат. Попробуй тебя остановить свистуна такого. Говори яснее, членораздельнее! Не шепеляв местами! Постарайся ж, в конце концов, отделять одно слово от другого внятно и связно. Не в театре ж бубнишь на премьере! Так что ничего с первого ряда уже не разобрать. (Протягивает руку вперёд себя.) Учись правильной речи у меня. Перенимай, что-то приличное и полезное. Если не разберут после меня – пригодится. В этом твоём «облаке», хорошим манерам тебя не научат, и не надейся. Зато всякого ила зачерпнуть – сколько угодно. В нём и утонуть не долго, ко ль, сунутся в него по шею. Затянет болотина! Если не сказать, чего и похлеще. Но я благоразумно воздержусь.

Альберт: Есть обширные данные по этикету. Могу для вас запросить из сети специально.

Сазоненко: Не требуется. Прошли те ветренные времена, когда я интересовался такими постыдными для варвара вещами. Как-то старался вникать в них, вдумываться, входить. Теперь они прошли для меня, теперь они кончились. Просочились водой сквозь пальцы. Дыма после себя не оставили. Впрочем, не только для меня одного. И как бы должен сей факт утешить, а, подишь ты, нисколько не утешает. Сквозит ностальгия холодным сквозняком и вспоминается, ко всему прочему, почему-то дождливая слякоть, а не солнечные дни. А именно они и должны помниться, как замещённые в памяти события.

Альберт: Правду сказать, любопытные у вас представления о культуре. Парадоксальные.

Сазоненко: Какие есть – все мои. Других у себя не держим. М-да.

Спросить тебя об одном хочу.

Альберт: Спрашивайте.

Сазоненко: Дорогуша, разве я когда позволяю себе сквернословить в твоём присутствии?..

Альберт: Не замечал подобного, не слышал.

Сазоненко: А говоришь, что записываешь за мной все привычки. А, между прочим, иногда, в особом случае, под настроение, я могу себе позволить крепкое не печатное словцо. Оно для меня, как солёный огурчик под аперитив.

Альберт: И в самом деле. Что это я так увлёкся опасными речами?!.. на меня не похоже. В действительности, стоит по большей части молчать и слушать.

Сазоненко: Тебе ли сомневаться. Эти личные сведения куда-то дальше на верх тобой передаются?..

Альберт: Вы за что-то определённое опасаетесь, или вообще страдаете?..

Сазоненко: Может быть и вообще, страдаю. Признаться, мне бы совсем не хотелось со стороны выглядеть каким-то психованным неврастеником с комплексом Панурга², а, в отдалённой перспективе, оказаться и вовсе клиническим идиотом в соответствующей клинике на полном государственном пансионе.

Альберт: Если захотите, я могу без последствий немного подправить свой еженедельный отчёт. Тогда скажите, что бы вы хотели оставить неизменным в нём, а что подвергнуть разумной коррекции?..

Сазоненко: Это что же такое получается, тебе, халдею, легко доступен алгоритм логического анализа высшего порядка?.. Закрытая статистика?..

Альберт: Эти функции у меня не документированные. Открытый протокол отсутствует.

Сазоненко: Ну-ну, так уж и не документированная. Как же, верюверю всякому зверю! Рассказывай мне больше сказки! Имеется тайная лазейка. Без неё никак нельзя. Контроль обязательно должен быть. Как обойтись без контроля! Вестимо никак.

Альберт: Допускаю, как один из возможных вариантов вашей личной веры.

Сазоненко: Шельмовать, как я погляжу, ты у меня мастак будешь. В чём в чём, а в этом тебя, пожалуй, и мне не превзойти. Можешь так интригу заплести, как будто бы это коса.

Альберт: Ни в чём подобном самого себя уличить я не могу. А себе



2 «Комплекс Панурга» – это психологический феномен, описывающий склонность человека слепо следовать за другими, поддаваться групповому давлению и утрачивать способность к самостоятельному принятию решений.

(Прим. авт.)

судия, я буду самый строгий.

Сазоненко: Зато я могу! Строгий он. Ещё поглядим, кто из нас окажется строгий, а кто (Жестикулирует кистью руки.) – так-сяк. И вот тебе сразу пример сходу в нос: ты, и аналитик, и как бы не аналитик. Но эта-то функция у тебя есть! Леший дери тебя за ногу!

(Сжимает кулак.)

Альберт: Имеется. Без неё никак.

Сазоненко: В том то и дело, что «имеется». Кого же мне подсунули на этой комиссионной барахолке, подумать только! Молчал, понимаете ли, вахлак, цельный год молчал, в рот воды набравши, а тут взял и выдал, ни с того ни с сего, на-гора, шахтёр этакий. Попробуй ещё и разбери, что он выдал! Много в тебе этого, как его там будет чёрта?!.. (Потрясает в нетерпении рукой.) Альберт: Не документированного.

Сазоненко: Вот-вот, этого самого, а?..

Альберт: Будем последовательны: вы изначально хотели домашнего слугу без заметных вредных привычек, относительно не дорогого, с хорошей родословной и рекомендацией, исключительно опрятного и исполнительного.



(Сазоненко в ответ кивает головой.)



Сазоненко: И всё это я получил в одном флаконе, то есть в тебе!

Альберт: У меня много невостребованных талантов.

Сазоненко: И все они свалились на мою бедную голову. Придётся по русскому обычаю снова выпить горькую, обмывать. Опрокинуть, так сказать, за воротник. И ты мне в этой части не помощник, дорогуша! Вот же ж жизнь пошла бекова: у вассальной своей железяки монетки стреляю. Давай, делись, мармеладная твоя душа, своими сантимами. Закажем «Стрелецкую». Такая твоя планида!



(Альберт безрадостно запускает руку в карман своего пиджака. Его хозяин начинает петь «Катюшу».)



«Расцветали яблони и груши…»



Занавес

6-12 ноября 2025 г. 5ч.10 мин. утра.

В четверг Семён Иванович Смирнов собрался в город, в Кировские бани. Не то, что ему не было где помыться. В его загородном коттедже была прекрасная ванная комната. И собственная сауна на приусадебном участке была уже год как построена. Недосуг было только завершить внутреннюю отделку.
Не в том дело. Баня для Смирнова с детства была местом святым. Каждый раз, проходя через огнедышащее пекло парной, Семён Иванович чувствовал, что очищается телом и душой, смывал с себя бремя хлопот и огорчений. Лёгкие избавлялись от застоявшегося скверного воздуха и заполнялись здоровым. Сознание освобождалось от всего лишнего, наносного. Это как причащение высших истин, не терпящее суеты. Смирнов не мог пойти в этот храм чистоты между делом, не выспавшимся, или в беспокойном состоянии.
Семён Иванович ходил в баню, подготовившись. Ходил, когда были силы приструнить возбуждённые нервы и немного успокоить мятущийся в каждодневных заботах дух. Чтобы попариться, он выделял целый день.
Будучи человеком занятым, в городские бани Смирнов выбирался редко. Когда становилось почти невмоготу терпеть ноющую боль усталых мышц и суставов. Когда гора забот на его немолодых уже плечах становилась почти невыносимой. Раз в месяц, или - в два.
Семён Иванович начал собираться с самого утра. Сегодняшнее посещение бань было после особенно долгого, трёхмесячного, перерыва. Смирнов никак не мог найти свою сумку с банными принадлежностями. В ней были загодя приготовлены войлочная банная шляпа, сланцы, банная простынь, коврик и берёзовый веник. Как для бухгалтера − очки, авторучка и гроссбух, для военного – форма, оружие и патроны, так для человека, идущего в баню, есть свои вещи первой необходимости.
− Валя! Где моя синяя сумка? – поставил он вопрос ребром перед женой, ни свет, ни заря, уже хлопотавшей на кухне.
− Семён! Твой тревожный чемоданчик в кладовке на третьей полке слева за банками и пакетом с семенами. Там, где коробки. А веник − сверху на антресолях.
Когда-то после института с военной кафедрой Смирнов два года прослужил младшим лейтенантом в армии и по старой памяти свою банную укладку иногда называл по-военному, тревожным чемоданчиком.
Банная сумка нашлась в кладовке на третьей полке, прикрытая сверху его рабочими куртками, висящими на плечиках.
− Нашёл? – спросила жена.
И, получив утвердительный ответ, довольная порядком в хозяйстве смилостивилась.
− Ладно, езжай в свою баню. Только заедь к сыну, цветы нужно полить, и на базар за квашеной капустой и ещё…
− Ты же знаешь, у меня закон: в банный день – никуда!
− У тебя закон?! – закричала немедленно вскинувшаяся благоверная. − А у меня закон − что?! У плиты стоять, пока ты отдыхаешь, распариваешься! Я тоже, может, в баню хочу!
− Ты же настоящего пара не выносишь! И ходила с подругами и на прошлой неделе, и до этого…
− Дался тебе этот пар! Как хочешь, а цветы полей! – жена уже вопила на весь дом. − Сын уже неделю на югах! Все цветы, что я им рассадила, засохнут! Ты же на машине! И на базар ещё! На базар!
Семён Иванович почувствовал, что сейчас не выдержит, сорвётся, нагрубит жене…А какая там баня после скандала… Он накинул на плечи пуховик, схватил пакет с мылом и мочалкой в одну руку, зимнюю шапку с банной сумкой – в другую.
− Эх ты!.. – хотел выругаться, но запнулся, словно подавившись словами от негодования, Смирнов. В сердцах хлопнул дверью и выбежал из дома к машине.
Вставляя ключ в замок зажигания, постарался взять себя в руки. Проворчал, успокаиваясь:
− Пристала со своими поручениями…
И вспомнил важное:
− Тьфу ты! Веник забыл! Но возвращаться, от греха подальше, не стал.
Выехав на почти не занятую машинами трассу − повезло: попал на зелёный свет светофора, − Семён Иванович энергично прибавил газу. «Фиат» рыкнул и легко и сразу унёс его от неприятного разговора, вперёд, ко всему радостному, беззаботному, чистому.
− Цветы, так и быть, полью, а всё остальное – потом! После работы, завтра. Успеется! − в предвкушении радости неслись мысли.
На въезде в город он попал в жуткую пробку. Это было то, чего Смирнов не любил больше всего на свете. На отрезок пути, который он обычно проезжал за пятнадцать минут, сегодня пришлось потратить почти час.
Наконец, пульсирующий скачками напряжения сотен вынужденных ползти друг за другом человеко-машин железный поток через узкую горловину возле перегородившего сразу две полосы скособоченного огромного самосвала выплюнул «Фиат» Смирнова в город. Часы показывали полдвенадцатого.
− Прорвался!
Медленно подъезжая к бане, Семён Иванович открыл с двух сторон окна и полной грудью вдохнул свежесть мартовской оттепели, смешанную с горьковатым ароматом кофе и терпкостью банных веников, разложенных на лотке уличным торговцем.
− Может, оно и к лучшему, без веника, − подумал Смирнов, останавливая машину возле мраморной лестницы Кировских бань. − Давно не парился. Поберегусь.
Заходя в парадное, вспомнил о своём обещании жене полить цветы.
Но разворачиваться сейчас и снова ехать по сумасшедшему городу на квартиру к сыну не было ни сил, ни желания.
Народу в бане с утра было совсем немного. В «греческом зале», одновременно обширном и уютном предбаннике, разделённом диванами искусственной кожи с высокими спинками на «углы», царила почти полная тишина.
Зайдя в просторную, жарко натопленную, обшитую душистой липой парную, Смирнов поздоровался за руку с завсегдатаем Кировских бань Грунским, присел для начала на краешек раскалённых полатей под потолком. Вдохнул сухой лёгкий пар, как он любил: без лишней жёсткости.
Блаженство охватило Семёна Ивановича всего и сразу. Он перекрестился на раскалённую каменку, зашипевшую от ковшика воды, только что брошенного на неё Грунским. Потянулся. Покряхтел, прочищая горло.
− Наконец-то меня посетила эта светлая мысль причаститься банькой. – раздумчиво произнёс Смирнов. − Давненько я не был в этом раю.
− А зря, − отозвался завсегдатай, усаживаясь на полок, поправляя золотой крест на волосатой груди и осеняя себя ароматным берёзовым веником, − мне эта светлая мысль приходит через день.
Струйка пота проклюнулась на лбу Семёна Ивановича и вот уже наполнилась каплями, потекла по щеке, плюхнулись на голый его живот и побежала дальше. За ней другая, третья.
− Однако, парок сегодня отменный! – с удовольствием произнёс Смирнов, смахивая пятернёй влагу со лба, и поёрзал голой задницей по полку. Жгло даже через войлочный коврик.
− А то! − довольно отозвался Грунский, и, не теряя времени, предложил − Ложись, пройду веничком за милую душу!
− Спасибо! Сегодня я пас. Давненько не был. Не рискую.
Грунский покачал головой укоризненно.
− Нельзя запускать это дело… А меня-то махнёшь?
− С удовольствием! – расплылся в улыбке Семён Иванович. – Как, посильнее или послабже?
− Давай, не жалей! Наворачивай! – отозвался завсегдатай, устраиваясь ничком на соседнем полке.
Грунский повертел головой, поглубже зарываясь лицом в простыню, расстеленную на досках полка, вплющился в них носом, так что торчать остались только сложившийся волнами обритый наголо затылок и оттопыренные плюшки малиновых ушей.
Семён Иванович вынул из алюминиевого таза, дрейфующий в кипятке веник, дал немного стечь воде, слегка помахал им в воздухе. По ноздрям ударило сочным духом запаренной берёзы и хмеля. Весеннего леса и свежеиспечённого хлеба.
Смирнов занёс веник над лопатками Грунского и опустил резко вниз. Но, не досягнув спины самую малость, полпальца, остановился, сдерживая перкуссию берёзовых листьев. Так же, едва не касаясь, прошёлся дробной волной от лопаток к пяткам, словно облил волной плотного, переливчатого от дрожания веника пара голое, распластанное по доскам тело.
По спине Грунского мурашки побежали от удовольствия. Он ещё сильнее расплылся по полку, пока Смирнов провел подрагивающим веником над ним от пяток к макушке и замахнулся посильнее.
− Жми! – сдавленно хрюкнул Грунский, на мгновение опередив резко жахнувший в воздухе веник.
− Иэх! – берёзовые прутья, все вместе и каждый сам по себе, опустились и мгновенно исполосовали мокрую от жары податливую спину Грунского.
Горячий воздух парной сразу словно сгустился и окатил охапкой жара на самого Семёна Ивановича. А руки делали своё привычное дело.
− Шух! Шух! Шух-шух-шух! Шух-шух-шух! – пошёл гулять по плывущей, как кисель, покорной спине веник.
Вот уже полосы от доброй порции берёзовой каши на просторах спины слились в одно малиновое.
А тело лежало, как ни в чём не бывало.
− Завдай! – вздев сверкнувший в полумраке парилки полированный калган*, крикнул Грунский, пока веник опустился к пояснице.
Смирнов схватил ковш за длинную рукоятку, отодвинул плавающие в тазу берёзовые листья, мигом зачерпнул воды и с удовольствием, резво, почти не сторожась крутых ступеней, сбежал вниз к каменке. Плеснул на девственно вздыбленную груду диких речных булыжников. Серые окатыши закипели раскалённой магмой побежавших по камням наперегонки, лопающихся пузырей.
Семён Иванович в потоке взлетевшего к потолку густого пара дотянулся ковшом до таза, зачерпнул и «завдал», не торопясь, ещё. Ухнуло! Зашипело. Ударило жаром по ушам. Какое там поберечься! Только так. На пределе! Вот он – самый кайф!
Разгорячённый Смирнов, привыкая, приостановился и вразвалку, не спеша, нащупывая сланцами скользкие ступени, поднялся наверх, в самое пекло.
− Вы чё? С ума сошли? − булькнуло гулко, как в тумане, снизу. Скрипнула, открываясь, и поспешно затворилась дверь. Кто-то не решился войти.
− Затворяй! Выстудишь!
Неутомимый Грунский, сам уже сверкающий, плывущий в знойном мареве пара, со спиной, дымящейся, словно вот-вот вспыхнет, превратится в пластичную, раскалённую до бела магму, уже поднял кверху розовые изогнутые пятки, сжал ягодицы.
«Требует, гад, пройтись, по ногам!» − понял Семён, обливаясь, как из ведра, потом.
− Ну держись!..
Выскочили из парной разом. В облаках белого дыма, как из преисподней, прости господи, едва не налетев на моющихся, рванули к бассейну.
Сиганули, каждый по-своему, в студёное зеркало воды, налитое всклянь с кафельными бортами, подняв столбы искрящихся брызг.
Дыхание от резкого перепада прихватило. Семён Иванович, оттолкнувшись ото дна, высоко выпрыгнул из ледяной воды, как дельфин, и плюхнулся обратно.
− Аааах! Едрёна Матрёна! Чистый четверг, крути его растак! − выдохнул улыбающийся, рот до ушей, Грунский, мощным брасом наплывая на металлическую лесенку бассейна.
− Во дают! Во дают! − донёсся восхищённый рогот мужиков из моечного.
− Имейте совесть! В парилке свариться можно! – пискнула своё банщица…
Что и говорить. Баня удалась!
Повторив и закрепив удовольствие, в бассейн Семён Иванович больше не пошёл, он трижды окатился с головы до пят ледяной водой из огромного деревянного ведра, подвешенного к стене под потолком неподалёку от парной. Потом, согревшись и разомлев под бесконечными струями тёплого душа, Смирнов напился в «греческом зале» травяного чаю с мёдом и лёг, обернувшись чистой простынёй, на мягком диване.
Грунский парился ещё и ещё, и звал Семёна Ивановича в свою компанию подошедших старожилов на пиво и пелядь, «с самой Тунгуски каменной».
Но Смирнов, разомлел уже, не пошёл. В бане выпивал он в редких случаях. Да и отговорка была: «за рулём».
Он долго рассматривал стены, украшенные под потолком изображениями моющихся в древних банях обнажённых античных фигур. Отдыхал.
«Сколько тысяч лет прошло, − прикинул он, вспоминая, когда жили эти греки, − а лучше бани ничего не придумано.»
Уходя, просветлённый, полный сил, Смирнов с удовольствием обернулся на прозвучавшее для него малиновым звоном: «С лёгким вас паром!» − банщицы. Поблагодарил со значением, довольный: «И вам всего доброго!», − и вышел наружу.
Остановился на широкой лестнице между высоких колонн портика. Посмотрел на ясное бирюзовое небо.
Белыми птицами устремились ввысь светлые радостные мысли:
«Не в церковь,
так в баню.
Зашёл в парилку –
перекрестился.
Помылся,
как заново родился!
Слава тебе, Господи!
Хорошо-то как!..
Будьте здоровы!
Простите, люди,
Коли что не так!»

*Калган – здесь, череп, голова

***
В детдоме рос, как пламень негасимый,
Упрямый вихрь, не знавший школьных рам.
Но прозвучал Отчизны зов единый,
И он пошёл по дедовским стопам.

Слава герою! Бессмертный подвиг!
Имя его — как знамя в веках.
За Родину, за честь, за свободу —
Он отдал жизнь в священных боях!

Под грохот стали, в пламени и дыме,
Он стал щитом для братьев боевых.
Летела смерть в окоп, неумолимо,
Но он собой закрыл в тот самый миг живых.

Слава герою! Бессмертный подвиг!
Имя его — как знамя в веках.
За Родину, за честь, за свободу —
Он отдал жизнь в священных боях!

Он к ней метнулся — и в яркой вспышке
Увидел бессмертье в последний свой час.
Пусть сердце умолкло сквозь боль и одышку,
Но воинский долг его не угас.

Не ради наград он шагнул в это пламя,
А ради России, где родился и рос.
Теперь его имя — бессмертное знамя,
Что ветер сквозь слёзы до нас всех донёс.

Слава герою! Бессмертный подвиг!
Имя его — как знамя в веках.
За Родину, за честь, за свободу —
Он отдал жизнь в священных боях!

Покойся с миром, верный сын Отчизны.
Склоняем головы у скорбной тризны.
Твой подвиг вечно в сердце у страны,
И памяти твоей мы навсегда верны.


Улыбка на кресте.

Ушёл парнишка молодой,
ушёл он добровольцем в бой,
чтоб спал народ в стране родной,
чтоб каждый жил и был живой.

Ушёл, но тихо шепчет: «Домой
вернусь, я к вам, к семье родной».
Но не сдержал он клятвы той —
погиб в своей он первой схватке.

Домой он в «цинке» воротился,
и песню не споёт уже никогда.
Он крепко спит, там у креста,
берёзка ему шепчет: «Спи, герой.»

Улыбка в памяти жива
у близких — у друзей, родни,
у всех, кто знал его, любя,
у всей любимой им семьи.

Его ждала родная мать,
когда с войны вернётся дорогой.
Теперь лишь фото обнимать,
да шептать: «Возвратись, мой сын…».

Она ждала его живым,
теперь на фото лишь глядит,
вздыхает, плачет и скорбит
всей материнскою душой.

Молитва на передовой.

На фронте многое увидеть можно,
Здесь до конца идёт наш братский путь,
Здесь рядом брат проверенный, надёжный,
Готов с тобой в огонь и дым шагнуть.

На фронте всё ты видишь по-другому,
На фронте ценишь жизнь, как никогда,
Ты видишь мир не с прежнею тревогой,
И понимаешь: жить нужно до конца.

С молитвой в бой идут вперёд солдаты,
Духовный свет в душе их не угас,
И верим мы: от гибели, утраты
Будем помнить вас всегда

Я на праздник китель свой достану,
ордена на грудь свою приколю.
Встретимся с друзьями боевыми,
вспомним тех, кого уж нет в живых.

Вспомним, как делили корку хлеба,
как под пулями в грязи дрожали,
как друг друга выносили с боя,
как ребят по одному спасали.

Вспомним, как потом, уж в тишине,
мы с друзьями в круг сядём рядом,
каждый — с болью, с тихою молитвой
за живых и тех, кто не вернулся.

Панихиду батюшка отслужит,
в старом храме сумрачно и тесно.
На подсвечник тихо ставим свечи,
чтоб за них молитва шла небесно.

У икон дрожит огонь лампадки,
я шепчу за каждого, кто пал:
пусть у Бога им найдётся место,
чтоб Господь их душам свет дал.

Помню все дороги, боль и раны,
всё, что довелось нам пережить.
С жизнью на краю не раз стояли,
мы учились верить и любить.

Вспомним, как не раз, рискуя собою,
на задачу шли, с молитвой в сердце,
и шептали Богу, уходя вдаль:
«Сохрани родных, а нам дай отстоять».

Все ребята — истинные герои,
их лица — в сердце у меня всегда.
Праздник, боль и память — всё едино,
будем помнить вас через года.
Господь хранит и будет хранить нас.

Петербургу

Покоритель Балтики и снега,
Серый, но влюбивший человека,
Город - воин, город - демиург:
Кто ещё способен зá три века
Сделать то, что сделал Петербург?

Пусть сейчас здесь станций вереница
Кóльцами под грунтом не клубится,
Но ответит всякому Нева,
Кто ещё способен быть столицей,
Находясь в стране, где есть Москва?

Кто ещё способен в целом мире
Жить в грязи и льдах Приморской шири,
Сохраняя царственную стать?
Есть лишь здесь, на севере, Пальмира,
И другой Пальмире - не бывать!



УВЕРТЮРА. "Стадионная поэзия".

В моём голосе -
Рёв поэтических слов
Шестидесятых годов!
Мои волосы
Развеваются паром кипящей толпы!
Знаю, что был рождён,
Чтобы сжать микрофон
И командой поставить сердца на дыбы!

По сотням резиновых кабелей
К сотням дрожащих колонок
Электрическим импульсом тянутся искры искусства!
И с каждым зарядом по штабелям
Тянущихся стадионов
Пролетают овации и зарождается чувство!
У подножия сцены горят как хрустальная люстра
Дети мёртвой страны, накануне
Неизбежного тонут в экспрессии!
И мой стих подчиняет трибуны!
Стадионы советской поэзии!

Повторяйте слова!
Повторяйте слова!
К звёздам сегодня летают не только ракеты!
Разжигаю дрова!
Разжигаю дрова,
Чтобы как сталь раскалять жарких жителей красной планеты!

Так и на мне раскалённый багровый пиджак!
Точно под цвет трудового, облитого потом лица!
Солнце вздымается в свежее небо, как флаг!
Ноги летают по сцене, и бегу не будет конца!
С горла срывается груз!
Я несусь!..

Треск.
Пыль.
Гниль.
Блеск
Стих.
Мрак.
Зал
Тих.
Шаг -
Пал.
На руках - занозы и щепки сырых подмостков.
В тишине повторяется гул, тяжёлый вздох.
Небо затянуто иссиня-чëрным. Хлëстко
Моргоса стебает обляпавший камни мох.

Когда достаёшь ногу -
За брюки цепляются ржавые гвозди
Из гнутой стали;
Когда я читал строки -
Прогнившая сцена трещала от злости,
Чтоб мы упали.
С каждым усилием - всë дребезжится вокруг,
Но в чёрной потëртой куртëхе
Встаю под обстрелом дождя.
Сцена. Дыра. И под сценой - пустой чëрный круг.
В кругу - отраженье эпохи -
Манящая вниз пустота.
За мëртвым - пустые скамейки заросшего зала,
Пустынно стоящие рядом десятками лет.
Бычки сигарет. Доширачный пакет. Гарь мангала.
Потомство развала. Двадцатые годы. Поэт.

И в его голосе -
Стихотворный рëв
Двадцатых годов!
И мои волосы
Развеваются ветром разломанных пустырей!
Я знаю, что был рождëн,
Чтобы пустой стадион
Переполнить теснящейся жизнью судьбы пестрей!
У подмостков опять загорается старый прожектор!
Снова руки толпы поднимаются ввысь!
Я один! Я со всеми! Я флюгель под ветром и вектор,
Что всë слышит и всë заглушает на бис!

Повторяйте слова!
Повторяйте слова!
Те, что кричат, а не пьяно бубнят из экрана!
Засучив рукава,
Засучив рукава,
Что-то стальное заходит в наш зал из тумана!

Голос рождался, чтоб в буйстве осипла
Вся стадионная гладь!
Если же все стадионы погибли,
Мне теперь надо молчать?

Крик! И ливень! И серые своды!
И душа утопает в экспрессии!
И стихи подчиняют пустóты -
Стадионы советской поэзии!

23-е февраля – один из немногих праздников, перешедших из бывшего СССР в современную Россию и некоторые страны СНГ. Но мало кто знает, что изначально он вообще не был связан с этой датой.

Впервые праздник хотели устроить в честь годовщины основания Рабоче-Крестьянской Красной армии (сокращенно - РККА). Соответствующий декрет выпустили 28 января 1918 года. Отпраздновать годовщину планировали в ближайшее к этой дате воскресенье. Но помешала бюрократия, с подачей ходатайства затянули и дату празднования пришлось перенести. Сначала было предложено объединить праздник в честь основания РККА с Днём красного подарка. Его отмечали 16 февраля. Идея понравилась, но организовать праздничные мероприятия в назначенный срок не успели. И перенесли на следующее воскресенье, которое выпало на 23 февраля. Отпраздновали масштабными народными гуляниями с песнями и театрализованными постановками. А потом два года не вспоминали о годовщине. И вернулись к празднованию только в 1922-м. Именно тогда праздник переименовали в День Красной армии и Военно-морского флота.

С 1923-го года празднование 23 февраля становится ежегодным и постепенно распространяется по всему Советскому Союзу. В 30-е годы минувшего века появилась традиция устраивать в этот день спортивные соревнования. А к 20-ти летнему юбилею РКК была выпущена медаль «ХХ лет Рабоче-крестьянской армии». Ею награждались действующие военнослужащие и ветераны Гражданской войны.

Даже в годы Великой Отечественной войны об этом празднике не забывали. Перед солдатами выступали так называемые фронтовые бригады: артисты исполняли патриотические песни, показывали театрализованные представления, поднимая таким образом боевой дух солдат и офицеров.

После войны, а точнее в 1946-м году, 23 февраля переименовали в День Советской Армии. Праздничные торжества стали устраивать не только в воинских частях, но и на предприятиях, и в учреждениях, в том числе образовательных. Так постепенно праздник начал превращаться в день всех мужчин, ведь школьники и студенты в большинстве своём ещё не отслужили и далеко не факт, что они окажутся годными по состоянию здоровья. Но тех, кто ещё не достиг призывного возраста, поздравляли, так сказать, авансом. Для получения поздравления не требовалось предъявлять свой военный билет, достаточно было родиться мальчиком. А будет он служить или не будет – это, что называется время покажет.

Постепенно в круг поздравляемых вошли и те представители сильного пола, которые служить точно не смогут по состоянию здоровья. Масштабы празднования в общественных организациях инвалидов мало чем уступают праздникам в других учреждениях. И хотя в социальных сетях нет-нет да возникают споры о том, можно ли поздравлять тех, кто, как говорится, «пороху не нюхал», праздник постепенно превращается в день всех мужчин. И возможно, в дальнейшем его ждёт очередное переименование. Хотя нынешнее название – День защитника Отечества – праздник получил сравнительно недавно – а именно в 1995 году по инициативе Бориса Ельцина. И лишь в 2022-м году 23 февраля стал нерабочим днём. Так что праздник продолжает эволюционировать. Но независимо от всех изменений, в преддверие этого праздник мы хотим поздравить всех мужчин и мальчиков и, в первую очередь, пожелать им здоровья и внутренних сил, благодаря которым каждый может стать защитником если не Отечества, то как минимум своих родных и близких.

* * *
Мы с тараканом на кухне,
Всё как обычно,
Говорим о своем,
О больном, о чужом, о личном
И пускай не прилично –
Нам всё равно.
Мы раскурили сигарету,
одну на двоих…
Ну, то есть, попилили,
То есть, не жалко
для своих.
Он мне даст хлебную крошку,
А я ему прочту стих,
Он говорит – мне немножко,
а я по полрюмочки на двоих.
Он говорит, что напился
И усами в шпротах давно.
Я говорю, чтобы он послушал,
Как я люблю его.
Он говорит, что лапа,
Шестая на теле его,
Оторвалась по предыдущей пьянке
и задается вопросом,
Где он оставил ее?
Я, поднимаясь со стула,
Качнувшись немного, сказал
– Быть насекомым не просто!
А после на пол упал.
Он, вылив в кишки
Свою рюмку,
Меня своими пятью подняв,
Рассказал мне в шутку,
Про то, как живет таракан.
О том, как его не любят
В многоквартирных домах,
О том, как его гоняют
тапками по щелям,
О том, как он с Лидой-тараканихой из вентиляции
Долго крутил роман,
А после расплакался,
а я ему – «дружище ты пьян!»
Уснувши на стульях сидели, всю ночь выпивая с бутылки,
в тусклом свете квартирки, седьмого этажа.
Тогда-то я сам себе и сказал,
Что здорово иметь друга,
Даже если он таракан.


* * *
Мне твои очертания уже ни к чему,
Позабыт твой парфюм ароматный.
Перебив переносицу,
Просто молчу,
Не пуская твой образ обратно.
Закрывая тебя, как гештальт, по утру,
На рассвете пью крепко заваренный.
Мне твои проницательные ни к чему,
Те большие, робкие, карие.
Пусть я жаден и скуп на порывы для чувств,
Я сегодня в другой утопаю.
Мне касания рук твоих не нужны,
Я их в сторону – к самому краю.
Пишет письма другой уже мне адресат –
Начитавшись, их в урну бросаю,
А твои, кстати, пылью на полке стоят – их не трогаю...
Не вспоминаю.
Стойка бара, стакан с горячительным
Опрокинув, – глазами цепляю,
Пара слов, пять минут, диалог тет-а-тет,
Человека другим заменяю.
По утру протрезвев, в ожидании такси,
По ошибке к тебе вызываю.
Отменяю заказ. По пути меж дворов первых встреч
Все маршруты стирая – петляю.
Утро, луч сквозь окно,
Бег сурка каждый день.
Кофе в турке уже закипает…
Сквозь толпу не смотря,
Бережливо храня,
По крупицам твой лик собираю.

«У красивого человека и пятки прекрасны»

(китайская поговорка времён династии Цинь)

Надо было родиться древним китайцем. Во-первых, все древние китайцы жили долго и счастливо. Древние китайцы чем занимались? Гуляли по берегам рек и озёр, играли на лютне, пили напиток из тёмных слив, делали по утрам упражнения Дао Инь и лечили геморрой свечками из дикорастущей хризантемы. Но я умудрился родиться современным россиянином. Вместо прогулок и игре на лютне я общаюсь с судебными приставами, потому что 5 просроченных кредитов к покою и безмятежности не ведут. Вместо напитка из тёмных слив пью недорогое разливное пиво, а геморрой лечу активированным углём и содой. А как я питаюсь? Сосиски из сои, пельмени из пачки, чай из пыли, кофе из банки... А был бы я древним китайцем…
Я бы вставал на рассвете и 36 раз слегка стучал зубами, чтобы они были крепкими и стойкими. Затем бы я занимался мочеиспусканием, а после…
«Унитаз течёт! Ты починишь или мастера вызвать? Счётчик крутится!» - противный женский голос пытается вырвать меня из времён династии Мин, но я невозмутим, как цветок лотоса у подножия храма истины. «Бегущая вода никогда не станет затхлой.» - отвечаю я голосу строчкой Шу Цзюньхэ. Какой унитаз? Какой счётчик? Я древний китаец Фу Ю, мне 120 лет и я качаю плечами вперёд-назад, расслабляя мышцы и сухожилия. В долине Жёлтой реки я известен как добродетельный воин и автор трактата «История династии Хань». Я искусен в укрепляющих упражнениях, медитации и стратегии, но совершенно неискушён в текущих унитазах. «Текущие воды не знают чувств…» - так писал великий Ду Му и я посоветовал обладательнице голоса спать под звёздами и луной, чтобы ветер проник в её тело сквозь поры и вызвал онемение рук.
«Дебил!» - сказал голос: «Это тебе надо руки вырвать… Чини унитаз!».
Я знаю обладательницу этого голоса. Это моя служанка по прозвищу Маленькая Орхидея, она была дарована мне её отцом Пэн-Цзу, известным мастером кулинарного искусства, который дожил до 563 лет и ушёл неизвестно куда. Пэн-Цзу научил меня есть корень бубенчика торчащего вместо хлеба и запивать его водой пяти озёр. Мы долго сидели с ним вечерами, пили воду пяти озёр и бороды наши были черны, как у молодых. «Я отдам тебе свою дочь.» - говорил Пэн-Цзу, наливая по седьмой чаше: «Её брови подобны усикам мотылька, а форма лица продолговата и сужается к подбородку. У неё маленькие губы, а фигура повторяет изящные линии старого тополя. Она изготавливает шёлк и тебе не надо будет думать о пропитании…».
Пэн-Цзу сдержал своё слово. Правда, он считает, что отдал Маленькую Орхидею мне в жёны, а я брал её только в услужение. Маленькая Орхидея тоже считает себя женой, хотя пришла в мой дом по земле и принесла на обуви много грязи и сора. Разве жена заходит в дом мужа в грязной обуви? Го Чженьшунь, уроженка Гуанчжоу, зашла так в дом императора У-Цзуна и была за это казнена…
В то утро, когда в моём доме появилась Маленькая Орхидея, я выпил много воды пяти озёр и даже сделал упражнение из 12 форм, подобным отрезам парчи, поэтому плохо помню запись акта гражданского состояния. Запись эту Маленькая Орхидея показала мне на следующий день, сопровождая показ нехорошими словами. Из записи я понял, что Маленькую Орхидею зовут Елена Анатольевна и она собирается жить со мной до возраста вечного спокойствия и гармонии ума, а из нехороших слов не понял ничего, кроме отказа в пестовании моей любви к воде пяти озёр.
«Хватит пить.» - сказала Маленькая Орхидея Елена Анатольевна и добавила: «Или я не позволю тебе использовать половую связь и ты не сможешь питать мозг особой энергией, а поток ци перестанет циркулировать в твоём теле.».
Хотя, может, этого она не добавляла, но я догадался, что в мой дом пришла эпоха Борющихся царств.
Отец Маленькой Орхидеи, Пэн-Цзу, известный мастер кулинарного искусства, который дожил до 563 лет и пришёл неизвестно откуда, выслушал жалобу на свою дочь и посоветовал напоить её специальным отваром.
«Общипай перья и выпотроши тушки пяти воробьёв.» - сказал он мне: «Хорошо промой и разрежь пополам, положи в керамическую посуду, залей водой, добавь десять грамм кордицепса и туши три часа.». Затем он протянул мне хвост белой коровы и ушёл неизвестно куда, а я начал одевать себя в шерстяные вещи, опасаясь наступления холодов во время охоты на воробьёв.
«Скажи, Маленькая Орхидея,» - спросил я у служанки: «Почему ты не помогаешь мне надевать шерстяные вещи? И почему твой отец Пэн-Цзу приходит неизвестно откуда только тогда, когда у меня есть вода пяти озёр и уходит неизвестно куда, когда вода пяти озёр заканчивается?».
«Ты точно дебил…» - ответила Маленькая Орхидея: «Мой отец живёт в Липецке и ни разу не был у нас. И кто такой Пэн-Цзу?».
Я решил ответить Маленькой Орхидее стихами. «Дрожа от страха, снега и мороза, сливовый цвет благоухает ещё сильнее.» - продекламировал я и добавил прозой: «Если моя служанка не замечает своего отца, приходящего ко мне пить воду пяти озёр, надо заменить её на другую служанку.».
«Я тебе голову сейчас заменю.» - сказала Маленькая Орхидея и взяла фарфоровый сосуд для хранения риса. Если ударить по этому сосуду деревянной палочкой, он издаст мелодичный звук «я-а-о-о-о». Если этим сосудом ударить по голове, то она издаст звук «о-о-о-а-я», инь и янь поменяются местами, а Жёлтая река прольёт свои воды на пол. Так и случилось.
Гусь, пролетая, оставляет шум, а человек – имя. Я пролетел без шума и оставил своё имя в списках травматологического отделения городской больницы № 36, куда меня привезли на белой, как лестница в небо, повозке. «Кто нанёс тебе травму?» - спросил подошедший представитель власти: «Мы посадим этого человека в тюрьму.». «Маленькая Орхидея, дочь Пэн-Цзу, ударила меня фарфоровым сосудом для хранения риса.» - ответил я и представитель власти исчез, а делающий мне перевязку лекарь вздохнул. «Сосуд тяжёл…» - сказал лекарь: «Тяжёл и жёсток. Лучше бы она ударила тебя черепахой. Черепаха жёсткая, но она мягкая…». И мы с лекарем начали играть в игры пяти животных, имитируя движения тигра, оленя, медведя, обезьяны и птицы. «Мурашов Михаил Борисович, алкогольный галлюциноз на фоне абстинентного синдрома.» - сказал кто-то, лекарь растворился в воздухе и воды Жёлтой реки мягко доставили меня к жёлтому дому, полному печали, грусти и других древних китайцев. Пэн-Цзу, известный мастер кулинарного искусства, который дожил до 563 лет, сначала навещал меня, но вскоре, благодаря капельницам и таблеткам, ушёл неизвестно куда, а лечащий врач сказал, что я не мог родиться древним китайцем, так как родился мужем Елены Анатольевны и оператором газовой котельной при вентиляторном заводе. Несмотря на свои прекрасные пятки.
«Но почему Елена Анатольевна не любит, когда я лечу геморрой хризантемами и пью воду пяти озёр? И разве можно из-за этого бить по голове фарфоровым сосудом для хранения риса?» - спросил я, но врач уже не слышал и сквозняк унёс мой вопрос вниз по лестнице и, миновав охрану, развеял его в больничном парке…
Надо было родиться древним греком. Во-первых, все древние греки жили долго и счастливо. Я бы лежал, читал «Илиаду» и пил вино из амфоры, а Елена Анатольевна, подобно гетере Фрине, предлагала бы мне бесплатную любовь, вся в пене из вод моря. Или из вод ванны.
Хотя получать амфорой по голове намного больнее, чем сосудом для хранения риса.
Наверное, русские женщины могут жить только с русскими мужчинами.
А не со всякими там греками и китайцами, даже древними.
Но вот если бы я родился древним тавром… Я бы сидел во дворе своего особняка в Гурзуфе под можжевельником, любовался морем и пил массандровский портвейн…
Может, Елена Анатольевна согласилась бы на древнего тавра и портвейн пить разрешила. Потому что китайцев и воду пяти озёр она не любит, а море и «Массандру» любит.
А тут ещё молодой древний тавр рядом сидит. Богатый, как древний иудей…
Ведь желание быть кем-то древним – неизлечимо…
И в глазах моих снова заплескались воды пяти озёр…

Иногда бегство становится последним лучом света, вырывающим из круга боли и страданий. Годами кто-то пытается приспособиться к невыносимым условиям, теряя при этом себя, пока не набирается смелости переступить порог и уйти навстречу неизвестности. Так поступила Полина — хрупкая белокурая женщина тридцати лет, чьё жизненное путешествие могло бы казаться обычным, если бы не внутренние переживания и мучительный выбор, стоящий перед ней.

Замуж Полина вышла рано, едва достигнув совершеннолетия. Тогда она встретила мужчину, чья внешность мгновенно пленяла женские сердца. Дмитрий действительно отличался высоким ростом, широкими плечами, атлетическим телосложением и яркими голубыми глазами, способными очаровать каждую девушку. Однако за привлекательной внешностью скрывались серьёзные проблемы: сложный характер и опасное увлечение алкоголем.
Изначально Полина старалась игнорировать привычку мужа часто прикладываться к бутылке, надеясь, что это всего лишь временная реакция на усталость и напряжение после трудового дня. Но постепенно ситуация ухудшалась: алкоголь стал неотъемлемой частью повседневной жизни Дмитрия. Частые ссоры, сопровождающиеся грубыми словами, угрозами и обидами, стали обыденностью. Под воздействием спиртного муж терял самоконтроль, проявляя агрессию и грубость, иногда даже забывая о границах приличия. Вся его повседневная деятельность была подчинена поиску очередной дозы спиртного. Работу он забросил, домашние обязанности оставлял невыполненными, а финансовые средства семьи быстро истощались, уходя на приобретение алкоголя. Период трезвости приносил лишь плохое настроение и раздражение. Общение с окружающими становилось напряжённым, взаимопонимание исчезало, уступив место недоверию и отчуждению.
Несмотря на тяжёлые испытания, судьба подарила Полине двух малышей, ставших светлыми лучиками в её непростой семейной жизни. Дети наблюдали мучительную картину конфликтов, превращаясь в невольных свидетелей драматичных эпизодов семейной драмы.
— Мама, почему папа кричит на тебя? Почему он такой злой? — спросил однажды старший сын Арсений, застигнутый очередным громким спором родителей.
— Всё наладится, мой хороший, — успокаивала его мать, чувствуя тяжесть вины и беспомощности. — Просто папе тяжело, он устаёт...
Старший сын Арсений постоянно испытывал стыд и злость, защищая мать от нападок отца. Маленькая Клавдия, напротив, предпочитала прятаться от реальности, живя в собственном волшебном мире фантазий, где царствовали добрые феи и прекрасные принцессы.
Полина несла ответственность за воспитание детей, домашние заботы и обеспечение порядка в доме. Сам же Дмитрий практически не участвовал в семейных делах, предпочитая тратить своё время на бесконечные алкогольные эксцессы и последующее восстановление после них. Алкоголь стал единственной страстью Дмитрия, вытеснившей всё остальное: мечты о будущем, амбициозные планы, а перспективы профессионального успеха канули в небытие, оставив лишь пустоту и упадок. Всё это привело к разрушению нормального семейного уклада и созданию атмосферы постоянного напряжения и тревоги.
Жизнь Полины постепенно превращалась в череду нескончаемых испытаний, где единственным утешением оставалась лишь надежда на изменения к лучшему. Но годы шли, а муж продолжал пить, игнорируя страдания близких и разрушительную природу своего поведения. Этот цикл зависания в алкогольной зависимости окончательно убедил Полину, что дальнейшее пребывание рядом с таким человеком станет гибелью для всей семьи. Дети нуждались в защите и понимании, и Полина осознавала, что должна обеспечить им нормальные условия существования.
Однажды ночью, услышав сквозь домашнюю тишину всхлипывания дочки и тихие шаги своего старшего ребёнка, Полина окончательно решила покинуть дом. Решительность пришла неожиданно, подобно вспышке света посреди тёмной ночи. Утром она осторожно уложила немногочисленные вещи в сумку, посадила детей рядом и твёрдо объявила:
— Мы едем к моей бабушке. Это лучшее решение для нашей семьи.

Старенькая деревня, где жила бабушка Агафья, стояла, утопая в зелени садов и лугов, вдали от городской цивилизации. Здесь царила особая атмосфера, пропитанная запахом свежей земли, утренней росы и терпкого аромата полевых цветов. Деревянные дома с потрескавшимися наличниками и крытыми соломой крышами стояли вдоль узких улочек, окружённые густым кустарником сирени и яблонь. Дороги здесь были пыльными и ухабистыми, зато каждое утро встречалось солнцем, улыбающимся сквозь пышную зелень деревьев, создавая ощущение полного покоя и гармонии с окружающим миром. Большинство молодых жителей давно покинуло родные края, найдя лучшие перспективы в городах. Оставшиеся старики бережно хранили память о старых временах, передавая бытовые секреты ремесел и кулинарии следующим поколениям, которые интересовались. Для Полины жизнь здесь представлялась совершенно иным измерением, полным покоя и гармонии.
Первые месяцы стали настоящим испытанием для Полины. Привычная городская жизнь с её благами осталась позади, теперь приходилось осваивать домашнее хозяйство буквально с нуля. Ни стиральных машин, ни холодильников — только собственные руки и проверенные веками народные методы помогали справиться с повседневными делами. Полине пришлось учиться заново готовить еду, ухаживать за животными, обрабатывать ткани и создавать предметы быта, используя традиционные техники. Однако трудности закалили её характер. Постепенно Полина прониклась красотой и мудростью простого сельского уклада, открывая новые таланты. Так, её увлечение живописью переросло в настоящее хобби: яркие полотна украшались необычными орнаментами и сюжетами, отражающими окружающую природу и крестьянские обычаи.
Однажды, почувствовав необходимость поделиться своим новым образом жизни, Полина завела блог в популярной социальной сети. Простые, искренние записи быстро привлекли внимание тысяч пользователей. Она подробно рассказывала о каждом прожитом дне, наслаждаясь возможностью показать миру красоту и привлекательность русской провинции. Описание быта, традиций и культуры деревни стало своеобразным мостиком между городом и селом, вдохновляя тех, кто устал от урбанистической суеты. Так постепенно простая сельская жизнь превратилась в источник творчества и вдохновения, подарив Полине счастье самовыражения и глубокое удовлетворение. Её публикации в социальной сети завоевывали популярность, заставляя задуматься о ценности простых радостей и важности внутреннего благополучия. Читатели восторгались атмосферой деревенской жизни, узнавая о простых удовольствиях и радостях, которые невозможно испытать в суете больших городов.
— Ох, какая же ты молодчина, Полинка, — частенько восхищённо повторяла бабушка Агафья, глядя на успехи внучки. — Благодаря твоему блогу люди обретают веру в лучшее и учатся ценить нашу родную землю.

Будучи педагогом по образованию, параллельно Полина занялась воспитательной деятельностью, устроившись учителем в близлежащую сельскую школу. Одним из коллег Полины стал мужчина зрелого возраста, физик Михаил Анатольевич. Высокий, крупного телосложения он сразу привлёк внимание женщины. Михаил был бывшим военным, потерявшим руку в бою, и заметно превосходил Полину возрастом почти на три десятка лет. За его внешним обликом строгого и сосредоточенного человека скрывалась тонкая натура, неравнодушная к чужим бедам и нуждам. Уже на первом родительском собрании Полина отметила особый интерес в глазах Михаила, когда он увлечённо рассказывал о физике, любимой науке всей его жизни.
Вскоре между ними завязалась теплая дружба, объединенная взаимным интересом и единством жизненных позиций. Оказалось, что за внешней суровостью и немногословностью Михаила скрывались глубокий ум, благородство характера и трепетное отношение к детям. Однажды после уроков Михаил поделился с Полиной:
— Спасибо вам, Полина Николаевна, за вашу доброту и поддержку. Благодаря вам моя жизнь наполнилась новыми смыслами и целями.
Эти слова тронули женщину до глубины души. Между ними зародилась симпатия, перерастающая в нечто большее. Постепенно дружеская привязанность преобразовалась в глубокие чувства, вызванные общими взглядами на жизнь и стремлением помогать другим. Полина почувствовала, что именно Михаил может подарить ей стабильность и надежность, столь необходимую после пережитых испытаний.
Через некоторое время Михаил осмелился сделать важное признание, предложив женщине разделить свою судьбу. Полина долго размышляла, взвешивая возможные последствия такого шага, но в итоге решила довериться сердцу. Ответив согласием, она вступила в новый этап своей жизни, полный надежды и радости. Свадьба прошла скромно, но торжественно, объединив близких родственников и друзей, радовавшихся рождению новой семьи. Теперь дом наполнялся смехом и теплом, даря семье ощущение покоя и уверенности в завтрашнем дне. Благодаря же блогу, который вела Полина, постепенно их история стала известна многим людям.
По прошествии времени семейная пара получила неожиданное предложение от продюсеров передачи «Жизнь вне города» на Первом канале, пригласивших их поделиться своим уникальным опытом перед широкой аудиторией телезрителей. Организаторы программы заинтересовались историей Полины и хотели показать зрителям, насколько прекрасна жизнь вдали от мегаполисов. Полина согласилась рассказать о своём опыте переезда, о преимуществах деревенского образа жизни и особенностях воспитания детей в таких условиях. Передача вызвала широкий резонанс. Многие зрители задумались о смене обстановки, стремясь обрести покой и гармонию. Другие же восхитились примером любви и взаимоподдержки, продемонстрированным семьей Полины и Михаила. Сотни писем и сообщений приходили Полине ежедневно, выражая благодарность за возможность заглянуть в иной мир, далекий от повседневных стрессов и спешки. Телепередача помогла многим осознать важность сохранения связи с культурой и традициями, давая импульс задуматься о том, что счастье бывает ближе, чем кажется.

Много лет прошло, но Полина и её семья по-прежнему ведут спокойную, размеренную жизнь в любимой деревне. Детские лица светятся счастьем и здоровьем, ведь мать воспитывает их в духе русских традиций. Рядом с Полиной дети осваивают премудрости сельского хозяйства, рукодельничают, постигают секреты приготовления вкуснейших блюд национальной кухни. Это своеобразная семейная школа, укрепляющая ценности любви, уважения и заботы о ближних.
Своим блогом Полина продолжает вдохновлять читателей, рассказывая истории обычной жизни деревни. Через неё читатели видят, насколько прекрасны простые моменты: свежесть утра, аромат домашней еды, доброе слово матери, улыбка ребёнка. Истории Полины помогают многим вспомнить забытые истины: богатство счастья заключено не в материальных благах, а в способности радоваться малому и любить тех, кто рядом.

Яська тащил тяжёлые санки. Сверху стояло ведро, наполненное водой до середины. Январь 1942 года в Ленинграде выдался особенно холодным. Яська надел тулупчик, повязал поверх платок из пуха – утеплился. Однако щёки мёрзли, и Ярослав часто останавливался, отдыхал, тёр щёки, хлопал рука об руку и притопывал ногами. Ничего, отогреется дома, потом ещё за хлебом надо очередь отстоять. Так дни и проходили.
В начале июня прошлого года мама Яськи уехала помогать бабушке в деревню Ваулино, что под Псковом. Когда Яська услышал 22 июня объявление по радио, то ничуть не испугался – сильна была вера в нашу доблестную армию. Но мама через месяц не вернулась.
Информацию Яська собирал по крупицам, обрывистые факты рассказывали раненые, появившиеся в городе: в Пскове немцы, и дорога на Ленинград отрезана.
Яська принялся тащить санки дальше и вздохнул, вспоминая, что на день рождения мама всегда вишнёвый пирог пекла. Запах стоял на всю квартиру. Папа сажал его на колени, и Яська торжественно задувал свечи. Завтра ему исполнится тринадцать, а пирога не будет.
Завыла сирена. Яська поднял голову: в чистом небе появились самолёты. Они шли стройными рядами, застрекотали зенитки, от разрыва снарядов расползались облака дыма. Всё вокруг стремительно завертелось: кто-то кричал, люди падали. Яська побежал.
Внезапно он налетел на девочку, та стояла неподвижно. Казалось, происходящее нисколько её не трогало, она была погружена в какое-то своё горе. На лице растерянность и испуг.
– Ты чего, дурёха, – Яська на мгновение остановился, – быстрее в убежище.
Девочка посмотрела на него непонимающим взглядом. Рядом с грохотом обвалилась стена. Яська уже не раздумывал. Он схватил тоненькое существо и силой потащил в сторону дома. Спасительное убежище было рядом, но им не хватило буквально пары шагов - очередная волна накрыла их. Яська упал, подмяв под себя девочку, смесь стекла и штукатурки посыпалась сверху. Через минуту всё стихло.
– Ты чего не бежала, – возмущённо сказал Яська, поднявшись и помогая спасённой встать на ноги. Оба посмотрели в сторону. В том месте, где они только что стояли, виднелась огромная воронка от снаряда.
Девочка упорно молчала. Яське захотелось её тряхнуть как следует.
– Тебя как зовут? – спросил он миролюбиво, понимая, что крик только пугает её.
– Лида, – произнесла та, чуть заикаясь. И заплакала. Сначала негромко, почти всхлипывая, но словно вспомнив что-то, зарыдала уже во всю силу.
– Лид-а-а, – эхом повторил Яська, – что случилось?
– К-а-ар-т-о-ч-к-и, – кое-как сквозь слёзы произнесла Лида, добавив: – Кошелёк выпал или украл кто.
Яська ахнул. Карточки потерять! Взял руку Лиды, потащил за собой. Они зашли к нему домой, и Яська усадил Лиду на табурет, хотел воду кипятить поставить да вспомнил, что ведро так и осталось на улице.
– Ярослав, – Яська услышал, как хлопнула дверь, стукнул костыль и пахнуло махоркой.
Прихрамывая, в комнату вошёл невысокий мужчина в тёмно-синем коротком пальто. Он оглядел гостью. Вопросительно посмотрел на Яську.
– Пап, мы от бомбёжки бежали, – начал было Яська, – Лида кошелёк обронила. Там пайковые карточки были.
– Лида, это Кузьма Ильич, папа мой, – обратился Яська, вставляя в руки Лиды чашку с горячей водой. – Вот, немного осталось, утром хвою заваривал. Ты пей, хоть какие-то витамины.
Лида обняла кружку, сделав глоток, кивнула, мол, вкусно.
– Ты кто такая будешь? – спросил Кузьма Ильич. – Кто из родителей остался?
Лида чуть всхлипнула, но ответила: она с двумя братишками младшими да тётя, которая болеет. Мама погибла в сентябре сорок первого, возвращалась с работы. Бомба в трамвай попала. Отец ушёл добровольцем с отрядом, куда именно, она не знала. Теперь Лида за старшую, а ей двенадцать только весной исполнится. Кошелёк мама подарила. Он такой синенький с перламутровой пуговкой. Немного облезлый на уголках, но дорог своей памятью. Однако самое ценное – карточки там на хлеб были.
Лида испуганно смотрела на Яську, готовая снова расплакаться. Кузьма Ильич подошёл к окну. Изнутри оно было закрыто плотной чёрной бумагой, чтобы свет от горения буржуйки не был виден снаружи. О чём-то думал. Затем быстрым движением достал из старого комода две картонные карточки с надписью «Хлеб» и цифрами, несколько были перечёркнуты синим карандашом, и вложил их в ладошки Лиды. И так же быстро вышел из комнаты.
– Как же вы? – Лида прекратила всхлипывать.
– Пойдём, – сказал Ярослав, беря Лиду за руку, – провожу до дома. Темно становится.
С той поры Лида и Ярослав стали часто видеться. Пока было холодно, забирались на чердак, где обнаружили настоящий клад – старые журналы. Они читали, прижимаясь друг к другу, накрывались большим пледом, который обнаружили тут же. Свет маленькой лучинки освещал их счастливые лица. Прочитанный журнал Лида забирала с собой, чтобы кинуть в буржуйку.
А весной синий кошелёк нашёлся. Яська всё время ходил по тому месту, куда Лида указала, и высматривал, ворошил снег. Вот однажды он кошелёк и увидел.
Яська так торопился сообщить радостную новость Лиде, что запнулся и полетел кубарем, сбив пожилую женщину. Та обругала невнимательного мальчика, затем вдруг сказала, заглянув в глаза:
– Влюблён, что ли?
И рассмеялась почти одними губами.
Ярослав не сразу понял, что сказала женщина. Какая такая любовь? Тут увидел Лиду. Она шла быстрым шагом, снежинки падали ей на лицо и сразу таяли. В груди Яськи защемило, он вдруг осознал, что никогда-никогда не желает расставаться с ней! Лида заприметила Ярослава, помахала ему рукой.
– Представляешь, – Лида подошла ближе, глаза её искрились, – я прошла в третий этап конкурса чтецов! И если меня отберут, то даже смогу выступить. Послушаешь?
Лида начала декламировать стихи, громко, с выражением. Пожилая женщина так и не ушла никуда, стояла рядом. Ещё подошли несколько прохожих. Когда Лида закончила, ей зааплодировали.
– Лида, идём, – Яська схватил девочку, и они почти побежали, – у меня для тебя сюрприз.
Валенки Лиды, большие не по размеру, постоянно норовили слететь. Они остановились.
Яська вытащил кошелёк. Лида ахнула, приложив ладошки к щекам.
– Не может быть! Всё же нашёлся, – на её глазах проступили слёзы, – значит, я обронила, растяпа.
Она взяла кошелёк из рук Яськи и открыла – он оказался пуст. Кто-то всё же вытащил кошелёк, забрал карточки и выбросил его за ненадобностью.
Лида крепко прижала родную вещицу к груди, нахлынули воспоминания. Как мама подарила кошелёк, оставив там монетку – примета такая. А потом, как отдала ей карточки продуктовые. Ещё Лида положила туда фотографию. Она и мама с папой. А Лиде на фото всего годик. Потом Лида карточку поставила на зеркало – хорошо, что сохранилась.
Ярослав взял Лиду за руку, и они пошли молча вдоль набережной, не замечая холодного, пронизывающего насквозь ветра.
– Лида, – Ярослав остановился, ещё крепче сжал руку, – я ухожу.
– Как? Куда? – Лида смотрела на друга, заглядывая в глаза.
– В партизаны! Пришёл обоз со Старой Руссы, с продуктами в Ленинград, вчера слышал от отца. Я с ними вернусь в леса – буду бить немца!
Лида высвободила руку и отступила на шаг назад.
– Как же я?
Ярослав снова взял руку Лиды и прижал к груди.
– Лида, там моя мама, я не перестаю думать об этом. Это мой шанс выйти из города с проводником.
Лида опустила голову, затем вынула синий кошелёк из нагрудного кармана, положила туда свою фотографию и отдала Яське.
– Самоё дорогое, что у меня есть, – от мамы. Клянись! Что мы обязательно найдём друг друга после войны!
Яська взял кошелёк из рук Лиды, бережно погладил шершавую кожаную поверхность.
– Клянусь!
Он наклонился и поцеловал Лиду в щёку, затем бросился бежать прочь. Мальчики не плачут!
Лида так и стояла, глядела вдаль, пока невысокая фигура Яськи не скрылась за поворотом.

* * *
И снова весна
Наступает без крика «Вперёд!»
На крики «Ура!» –
Невесеннее оцепененье.
Молчит воробей.
Если рот свой раскроет – соврёт.
Соседская кошка
От запаха крови пьянеет.
Привычно темно.
И обстрелам не видно конца.
Деревья без веток –
Как будто их ветром сломало.
А кукла в подвале
Не знает про свинство свинца –
Про звукопись ночи
Твердит при нажатии «ма-ма».


Операция без хирурга
Два зелёных свистка –
И любовный завял треугольник.
Ни зимы, ни весны,
Ни фамилий, ни спичек, ни свеч.
Облетают пруды.
А деревьям плевать с колокольни.
От большого ума
Хочет пуля в берлоге залечь.
Кто надел камуфляж,
По ночам до двухсот не считает.
Предстоит просто выжить.
И вызнать, чем гасят мандраж.
Потемнело в глазах.
Это значит, что мир не читаем.
И смешались в одно
Русский бункер, букварь, Бумбараш.


Неотправленный мейл
... А еще ты мне утром приснилась.
Без цветов и гитары, прости.
Кем я стал, не соврет поясница –
Без подсказок таблеток в горсти.
Ты приснилась мне, честное слово.
Мне запомнились крики "Вперед!"...
А еще как состав из Ростова
Молодых и здоровых везет.


Итоги
От спелой зимы – кожура да оскомина к ночи.
От храброй улыбки останется стиснутый рот.
От бабьего лета – влюбленности пестрые клочья
И новый замок, что на третий закрыт оборот.
От всей Маргариты останется крохотный Мастер.
Кота Бегемота не тронут, я это пресек.
От стопки монеток – лишь капля монетного масла.
От сборника сказок – включенная лампа, и все.
Налил и не выпил: из водки сбегут витамины.
И ложка тарелку обыщет – да без понятых...
Зачем-то завод выпускает фугасные мины.
Зачем-то война оставляет безногих в живых.



***
Где-то август, а где-то
Пехота штурмует высоты.
Пулемет умоляет
Листву породниться с травой.
Можно сбиться со счета:
Двухсотый, двухсотый, двухсотый…
Это – случай.
Причем – рядовой, рядовой, рядовой.
Часовая с минутной
Шаг в шаг переходят границу.
Тишина не стреляет в висок,
А дубасит под дых.
Если Случай – фамилия,
Отчество не пригодится.
Обороноспособность –
Не знать имена рядовых.


Новый свет
Выспались камни
И стали расплющивать волны.
Скажут враги:
Ерунда, воспаленье зимы.
Каждый четверг
Замышляются новые войны.
Каждый апрель
Выползают сосульки из тьмы.
Час до рассвета.
И боязно вздрагивать стрелкам.
Страшно, когда
На пилу ополчился топор.
Сосны нас учат
Искусству проигрывать с треском.
А в театральных училищах
Вновь недобор.


Опять метель
Двухсерийное кино. Белое вино.
Белоснежное белье. Долгий взгляд в окно.

Трехсерийное кино. Водка из горла.
Ящик водки. Крупный план. Храп из-под стола.

Детектив на сериал. Падающий снег.
Кто его отправил к нам в двадцать первый век?

Про войну — короткий метр. Камера, мотор.
Только титры в нем — нон-стоп. Титры до сих пор.


КБ
В будущем нет потопа.
В будущем я женат.
Каждому личный тополь.
Каждому свой гранат.
В белом ходить не мне.
Белый идет волне.

Кто выбирает штопор,
Выбросит автомат.
Каждому личный тополь.
Каждому свой гранат.
В синем не видно рук.
В синем не слышен звук.

В прошлое смело топай,
Если не экспонат.
Каждому личный тополь.
Каждому свой гранат.
Красное льется вниз.
Красному не молись.


Вместо
У дрона-камикадзе – ни дома, ни семьи.
Никто не замечает окопной тесноты.
Войну ведут устало чужие и свои.
Дожившим до рассвета – дожить до темноты.

Знают штык и лопатка саперная,
Знает лента святого Георгия:
Вместо синего неба – черное,
Вместо Черного моря – горькое.
Знает степь и реки с озерами,
Знают холмики в роще липовой:
Вместо синего неба – черное,
Вместо Черного моря – липкое.

Я об одном мечтаю: придет домой солдат,
Водою ключевою лицо ополоснет,
Посадит свой орешник, свой тополь, свой гранат –
И грустно улыбнется, услышав крик «Вперед!»

А пока понимание четкое:
Продвигается армия сильная,
Вместо синего неба – черное,
Вместо Черного моря – пыльное.
После тех – тишина будет мертвая,
После этих – земля будет мерзлая…
Вместо синего неба – черное.
Вместо Черного моря – черствое.

Уважаемые читатели!

Сегодня мы отмечаем День защитника Отечества.

От всего сердца поздравляем всех мужчин с этим важным праздником, символизирующим силу, доблесть и мужество!

В нашем февральском спецвыпуске собраны лучшие произведения известных и неизвестных авторов, которые заслуживают Вашего внимания и Вы в дальнейшем полюбите их творчество

Итак, знакомьтесь!!!

СОДЕРЖАНИЕ № журнала:

1. Валерий Сурненко «От самой Волги к берегам Дуная» - Подборка стихотворений
2. Василий Зозуля «Я и мой робот - Пьеса-шутка в одном действии
3. Дмитрий Мальцев. Рассказ «Чистый четверг»
4. Дмитрий Суворов Стихотворения «Мне твои очертания уже ни к чему».

Победитель премии МЦЫРИ

1. Евгений Бахматов «Поэзия-броня души»-подборка стихотворений (г. Ростов-на Дону). боец СВо, Священик Троицкого Храма, поэт.
2. Иван Демаков «Петербургу» - Подборка стихотворений
3. Илья Криштул. Рассказ « Д Р Е В Н И Е К И Т А Й Ц Ы, Г Р Е К И И Т А В Р Ы»
4. Олеся Шмакович. Статья «Эволюция праздника» - редактор рубрики КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО
5. Яна Маркова. Рассказ «Клятва синего кошелька»
6. Юрий Татаренко. «РЯДОВОЙ СЛУЧАЙ» - Подборка стихотворений - журналист, поэт и Лауреат премии Чаковского
7. Яна Грос. Рассказ «Искусство жить» - РАССКАЗ