Я помню, как после болезни, в апреле, Гулял по пустынной окраине города. Дорога, а дальше - овраги и ели, И тени укутались в ветви, как в вороты.
Прозрачное небо. Ни солнца, ни облака, Но стелятся волны сияния тёплого По стеблям зелёной травы. И ветром колышутся свежие гущи,
И холод морозит горящие уши Уставшей в трудах головы. Я много дышал. Я немного боялся, Что воздух отравит голодную грудь. Я жил. Я молчал. Я тогда догадался, Что воздуха в жизни не хватит вдохнуть.
Не суть.
Прошло немного лет. Электричка вяло тянется по сугробам. Люди скопом разместились в проходе, толкаются. Очень душно. Держу в руках билет. Билет из дома. И багаж с чем-то памятным или нужным. По-хорошему, вместе со мной из красивого только бутылка рома, старый гладиус, ливший чернила и слёгший на полку, воевавший с безграмотным, в последнее время затупленный вдрызг и никчёмный, а также красивая шапка на сальной башке. Вот, со всем этим добром прорываюсь наружу. В темноту и на стужу. Отсюда, один, я пойду на дела, что забудет огромный мир, и Родина, и дом, и, в будущем, дети, как бусину в пыльном мешке. И я иду. Но в такие минуты, порой, Исчезает ориентир В тенях и льду, И тяжёлый, грохочущий рой Мыслей, совести, воспоминаний Окружает застывшее тело! Слышу… Господи, слышится пьяный Свист живого, былого апреля!
И сжимаются жадные лёгкие, Зажигаются силы убогие, И ломает рука чемодан, Чтобы гладиус взять на таран, И не чувствую рвущие ноги я!
Снова, снова качается зелень, Снова голос людей параллелен, Только старый, мечтательный зов Раздаётся с былого пути! Чтоб в один из последних разов Вырвать с мясом из горла засов И заставить дышать и идти!